Глава 8 · Лиам

Я по-королевски облажался. Если когда-нибудь я все-таки стану герцогом, ко мне можно смело обращаться: «Ваше Мудачество». А пока что – просто «Лорд Рассел, владелец ублюдских манер и дерьмовых земель».

– Где твоя куртка?

Тишина.

Я постукиваю пальцем по бедру, мечтая, чтобы в этом гребаном лифте стало чуть больше кислорода.

– Я тебя подвезу.

– Себя подвези. – Аврора стоит с закрытыми глазами, привалившись к стене лифта. Густые черные ресницы, раскинувшиеся веером, подрагивают, когда она добавляет: – На необитаемый остров.

Мы достигаем первого этажа, и двери лифта разъезжаются. На этот раз я стою до последнего и жду, пока Аврора выйдет первой. Она, верная своему упрямому характеру, тоже не шевелится.

– Выходи, Рора.

– Я не настолько глупа, чтобы поворачиваться к тебе спиной. Вдруг ты всадишь мне между лопаток столовый нож? В этикете прописано, как это правильно делать?

– Это было бы неразумно, – выдыхаю я. – У меня нет алиби, и есть свидетели, которые видели, как мы поссорились, а потом вместе зашли в лифт.

Когда Аврора вернулась в столовую, мы еще пару часов смогли существовать мирно. Я видел ее покрасневшие глаза, видел напряженные плечи, и в тот момент мне действительно хотелось всадить в себя вилку, как и желал это сделать Леви. Как только она попрощалась со своей семьей и вышла за дверь, я ринулся за ней, пока мне вслед летели угрозы от Аннабель.

Аврора хмыкает и выходит из лифта. А я, как щенок, следую за ней.

– Ты даже не стал отрицать, что у тебя есть столовый нож. Где он? За поясом брюк? – Она, уверенная, что я иду за ней, даже не оглядывается, чтобы удостовериться в присутствии собеседника.

– Проверь, – бросаю я, накидывая на ее плечи свое пальто. Какого хрена она без куртки, когда на улице ураганный ледяной ветер скоростью миллиард миль в секунду?

Аврора сбрасывает пальто, и оно падает на сверкающий пол вестибюля. Она резко разворачивается и угрожающе указывает на меня пальцем.

– Еще раз тронешь меня, и я действительно проверю наличие ножа за поясом брюк, а затем всажу его туда же.

– Спереди или сзади? – интересуюсь я, поднимая пальто.

– В зависимости от того, как скоро ты захлопнешь свой рот.

– Не скоро. И я все же рискну. – Я снова набрасываю на ее плечи пальто, а затем беру из ее рук сумку, за которую она начинает бороться так, словно ее грабят. – Просунь руки в рукава.

– Нет. – Аврора стискивает зубы.

Я смотрю на нее снизу вверх, а она вздергивает подбородок, как бы говоря «заставь меня».

– У тебя есть три секунды, или я сделаю это сам.

– Заводи таймер, – хмыкает она, скользя языком по губе темно-вишневого цвета.

Аврора Андерсон – единственная женщина в этом чертовом мире, вселенной, галактике, которую мне хочется придушить за упрямство, но целовать до тех пор, пока я не задохнусь.

– Рора, пожалуйста, надень пальто, – тихо произношу я, смотря ей в глаза, сверкающие зеленью под ярким светом в вестибюле.

Они с Аннабель могут казаться похожими, по крайней мере на первый взгляд, но на самом деле различия между ними очевидны. Глаза Авроры порой темнее ночи, но стоит свету упасть на них – и они вспыхивают изумрудными искрами. У Аннабель же просто глубокий, спокойный зеленый цвет, отражающий ее характер. Их волосы тоже похожи, но оттенок Роры глубже – темный, почти черный. То же касается черт лица: там, где старшая сестра мягка в линиях, Аврора остра. И я готов порезаться о каждый ее угол.

Я никогда ни испытывал к Аннабель ничего, кроме дружеских чувств (возрадуйся, Леви), а вот Аврора выворачивает меня наизнанку, заставляет каждый нерв в теле гореть.

– Хорошо, – наконец-то сдается она.

– Позволь мне подвезти тебя. Ты не поедешь в свой неблагополучный район одна в столь поздний час.

Она закатывает глаза, когда надевает пальто.

– Умоляю, начни использовать выражения, которые придумали в двадцать первом веке, а не в девятнадцатом.

Рядом с тобой мне вообще не мешало бы молчать, но у моего рта свои планы.

Я складываю руки на груди и смотрю на нее так, словно по ее душу пришел сам дьявол.

– Будь добра, посади свою задницу в мою машину, потому что только через мой труп ты попрешься одна в свой дерьмовый район, откуда в темноте на тебя набросится маньяк. Так тебя устроит?

– Переигрываешь, но в целом неплохо. – Аврора разворачивается и идет к выходу.

Я снова следую за ней. С таким же успехом она могла бы прицепить ко мне чертов поводок.

– Это значит, ты позволишь подвезти тебя?

– Это значит, что я проснулась в пять утра, ударилась мизинцем об косяк и забыла позавтракать. Затем до полудня тренировалась, а потом мне пришлось сидеть голой задницей на ледяном полу, чтобы спустя час после этого начать спорить с тобой и выслушивать то, что я хренова эгоистка. Я устала и ужасно хочу спать. А еще хочу чипсы, которые запретил мне Зак. Если ты обещаешь держать рот закрытым, то поехали. – Аврора выплевывает это все на одном дыхании и тяжело вздыхает.

Я действительно замечаю, что она выглядит уставшей и слишком маленькой в моем пальто. Эта девушка никогда не кажется мне маленькой, и дело даже не в росте, а в том, как она себя несет. В том, какой у нее уверенный, хитрый взгляд, прямая спина и расправленные плечи, вздернутый подбородок и руки, сжатые в кулаки. Но сейчас она поникшая, изнеможенная и до ужаса грустная.

И не без моей вины.

Мы подходим к моей машине, я открываю для Авроры дверь и протягиваю ей руку, чтобы помочь сесть. Мне сразу же хочется сжать ладонь в кулак, прижать к ноге и не шевелиться, потому что Аврора скорее плюнет в нее, чем прикоснется ко мне сейчас.

Как я и думал, она напрочь игнорирует мою руку, забираясь в машину самостоятельно.

Для пущего эффекта неловкости мимо проезжающая машина обливает меня из лужи с ног до головы. Через окно вижу, как Аврора хихикает, а потом произносит своими красивыми губами:

– Карма.

Я сажусь за руль, выпускаю весь воздух из легких и через секунду мы с ревом срываемся с места. Стрелка спидометра быстро поднимается, а легкий выброс адреналина сплетается густым и пьянящим чувством желания. Желания быть только в этом моменте рядом с этой девушкой.

Взгляд мельком скользит по лицу Авроры, в ее глазах разрастается огонь, и я могу поклясться, что она испытывает точно такие же эмоции. Сейчас уже не важно, что произошло и куда нас занесет этот безумный вечер, важно лишь то, что мы снова вдвоем, снова разделяем одно чувство, как раньше. Только в эти минуты на мгновение можно забыть, что за пределами машины мы хотим вцепиться друг другу в глотки, потому что это то, что хоть немного помогает нам не быть чужими. Незнакомцами.

Аврора запрокидывает голову и смотрит в панорамную крышу машины. Я знаю, о чем она думает и чего хочет.

– У тебя есть одна минута. На улице слишком холодно.

Я нажимаю кнопку, и часть панорамы отъезжает. Поток холодного воздуха тут же заполняет салон и подхватывает волосы Авроры, закручивая их в темный вихрь.

– Две минуты.

– Одна. – Я включаю наш плейлист, который мы составили четыре года назад, и Love The Way You Lie заполняет салон.

У нее перехватывает дыхание, когда она слышит первые слова Рианны, а потом продолжает спорить под стихи Эминема:

– Две.

– Полторы, и ты не снимаешь пальто, – отрезаю я, давая понять, что дискуссия окончена.

Я слышу недовольное ворчание, и легкая улыбка трогает мои губы. Аврора скидывает кроссовки, отстегивает ремень безопасности и встает на сиденье. Перед тем как выглянуть, она нерешительно касается моего плеча, словно ищет точку опоры. Я сбавляю скорость и бросаю на нее взгляд.

– Все хорошо. – Все более чем хорошо. Я чувствую ее близость так остро, словно она касается моей оголенной кожи. Так, будто хочется сорвать с себя чертову одежду, лишь бы усилить это ощущение.

Аврора сильнее опирается рукой, расположив ноги по обе стороны консоли, выпрямляется и выглядывает. Я еще сильнее сбрасываю скорость, потому что хочу на нее посмотреть. Яркая улыбка освещает все ее лицо, а волосы развеваются так, словно она стоит на самой высокой точке мира, который принадлежит ей.

– Ускоряйся, – кричит она.

И я, как и всегда, делаю то, что она хочет.

Ладонь Авроры открывается от моего плеча, когда она вскидывает руки вверх и издает восторженный визг. Этот звук, как и всегда, бьет в солнечное сплетение, выбивая воздух и заставляя сердце на мгновение остановиться.

Моя ладонь скользит от колена к бедру Роры, крепко обхватывая его. Чисто из соображений безопасности. Хотя в данный момент ничего из того, что мы делаем, не безопасно. Включая мои чувства.

– Еще минута. Пожалуйста, – кричит она, опуская одну руку и осторожно кладя ее мне на шею.

Я вздрагиваю от холодных пальцев, обжигающих до костей. Откинув голову назад, крепче прижимаюсь шеей к ладони Авроры.

– Ты не умеешь играть по правилам, – кричу я в ответ с хрипотцой в голосе.

– Я все еще в пальто. – Она сжимает мою шею, а кажется, что мое сердце, заставляя его перегонять кровь с той же скоростью, с какой мы несемся по дороге.

Огни города проносятся мимо нас. Холодный воздух гуляет по салону, охлаждая мое горячее тело, но не успокаивая мысли, которые посвящены только Авроре. Если бы я мог, то сделал бы так, чтобы этот момент никогда не заканчивался. Я бы проигрывал его снова и снова. Снова и снова заставлял ее чувствовать себя лучше, ведь она позволяет мне ощущать себя свободным лишь одним своим восторженным смехом и раскрасневшимися щеками.

Аврора разрывает прикосновение и опускается на сиденье. Я закрываю люк, и магия прекращается, словно кто-то дернул рубильник, выключив свет. Все еще играет одна из наших любимых песен, мой пульс все еще отдается в каждой клетке, она всего еще рядом, но… так далеко.

И я ненавижу это. Себя. Ее. Нас.

Хотя никаких нас и вовсе не существует. Ненавижу эту чертову жизнь, которая никогда не идет на встречу, а только подрезает на каждом повороте, заставляя избегать столкновений, лишь бы не разбиться насмерть.

Ненавижу, что сегодня я с ней, а завтра секретари моей семьи снова принесут мне папку с претендентками на роль моей жены. И я не смогу от этого отделаться, потому что у меня есть обязательства, долг и обязанности, которые ощущаются хуже утопления.

Я бы мог вытерпеть все, что идет в комплекте с моим титулом. Но только в том случае, если бы со мной был нужный, правильный человек. Женщина, которая поможет мне дышать, когда я задыхаюсь от давления. А не та, кто просто является украшением и выгодной сделкой.

Я ни с кем не чувствую себя так правильно, как с Авророй. Она – та самая женщина, которую я хочу видеть рядом, несмотря на все ее недостатки. Для меня их просто не существует. Ирония в том, что именно она не может стоять рядом со мной. Не только потому, что у нее нет родословной, трастового фонда или отца, владеющего половиной земного шара. А потому, что мой мир ее задушит. Лишит той свободы, которую она заслуживает.

Я бы никогда не поступил так с Авророй. Она должна делать и говорить все, что ей хочется. А не чувствовать себя униженной каждый раз, когда она случайно взяла не ту чертову вилку или нож.

Когда я останавливаюсь напротив ее дома, тишина в машине кажется гуще, тяжелее и острее. Она такая, словно мы только что совершили убийство или что-то такое, за что понесем наказание.

Возможно.

Если кто-то заснял мою машину с Авророй, торчащей из нее, как свечка из праздничного торта, и какая-нибудь пресса завтра выкатит статью о том, что мы делали, я, скорее всего, буду разгребать это всю следующую неделю. Не говоря уже о маме, которая оглушит своим криком отца и дедушку, у которого добавится десяток седых волос.

Порадуется только бабушка. Она, вероятно, даже подмигнет мне.

Но даже если сегодняшний вечер обернется плачевными последствиями… он стоит того. Стоит ее.

– Кто такой Зак? – спрашиваю я.

Аврора хмурится и усмехается.

– Из всего, что мы сказали друг другу, ты запомнил только это?

Не только. Я помню все, что связано с Авророй. Каждую долбаную деталь. Каждую ее ухмылку и гневный взгляд. Я каждый день живу только воспоминаниями о ней.

– Ты сказала, что какой-то Зак запрещает тебе есть чипсы.

– Это так. А еще Гас сойдет с ума, если узнает о том, что мы сейчас делали. Ему важна моя жизнь. – Она отмахивается, словно это что-то незначительное. Будто ее жизнь ничего не стоит.

– Всем важна твоя жизнь, Аврора.

Она вздыхает, но не комментирует это, а отвечает на мой вопрос:

– Зак – мой тренер, физиотерапевт и диетолог в одном лице. Он следит за тем, что я ем. И чипсы в его черном списке. Он лишает меня радости в жизни.

Я расслабляюсь, хотя не должен. Мне запрещено переживать о том, встречается ли она с кем-то или нет. Нужно отпустить ее, она заслуживает жить дальше. Аннабель права, но я просто… Это невозможно, когда эта девушка все еще является неотъемлемой частью меня, которую никак нельзя отделить. Можно ампутировать руку, ногу, чертово сердце, но странная привязанность и нужда в Авроре все равно останется.

Наверное, это зависимость. У меня ломка и интоксикация, когда она далеко. Когда ее слишком мало в моей крови. Но стоит нам оказаться рядом, я вкалываю новую дозу Авроры Андерсон, даже если знаю, что мне запрещено это. Даже если знаю, что потом у меня будет ломать кости.

– Открой бардачок, – откашливаюсь я, вырываясь из тяжелой пелены мыслей.

Аврора открывает и долго смотрит на то, что в нем лежит.

– Почему они все еще здесь?

– Просто возьми.

Я не хочу объяснять ей, что какого-то хрена всегда храню пачку ее любимых чипсов в бардачке, словно она каждый день присутствует в моем дне.

Пальцы Авроры немного подрагивают, когда она берет то, в чем нуждалась. Она засовывает чипсы в сумку, а затем достает из нее мой бумажник и бросает мне в руки с однобокой улыбкой.

– Прости меня. Это было… глупо.

Я усмехаюсь, вспоминая названия благотворительных фондов.

– Проблема маленьких членов тебя действительно волнует.

Она драматично ахает.

– Вообще-то пенисов. Будь культурнее. И вообще… по сути, она волнует тебя, а не меня. Твои же деньги были направлены в этот фонд.

– О, поверь мне, у меня нет абсолютно никаких проблем с маленьким чле… пенисом.

Шея и щеки Авроры приобретают очаровательный розовый оттенок. И я наслаждаюсь тем, что мне все еще удается заставить такую девушку, как она, смущаться.

– Поверить на слово, конечно, сложно, но я лучше пройдусь по раскаленным углям, чем проверю.

– Не сомневаюсь, – фыркаю я, постукивая пальцами по рулю. – У меня вопрос… Что за фонд по защите детей?

Аврора замирает, а потом отводит взгляд к окну.

– Просто фонд. Я же должна была поддержать не только члены и потерянные носки. Иначе ты бы решил, что я стерва.

– Пенисы, – поправляю я, потому что просто не могу успокоиться. – Это не просто фонд, но добиваться от тебя ответа все равно, что колоть алмаз. И ты не стерва. Ладно, возможно, и стерва, но не со всеми и не всегда.

Она прикладывает руку к груди и возвращает свое внимание ко мне.

– Ох, спасибо. Ты действительно превосходен в комплиментах.

– Это не комплимент, а факт.

– Ну знаешь, ты тоже мудак, но не совсем и не всегда. – Аврора прищелкивает языком и теребит рукава своего белого пушистого свитера.

– Виновен, – приподнимаю руки ладонями вверх. – Считаю, мы нашли друг друга.

Как только эти слова покидают мой рот, я тут же жалею. Кажется, мозг сегодня взял отпуск и уехал на Бора-Бора или еще куда-нибудь. Ведь то, что срывается с моего языка, должно быть закрыто на сто замков.

– Тебе к лицу держать рот закрытым. Попробуй как-нибудь, – устало отзывается она.

Откинув голову на подголовник, смотрю через панорамное окно машины на темное небо с проблесками городских огней.

Понятия не имею, сколько мы вот так сидим в тишине, пока я не поворачиваюсь к человеку, основательно поселившемуся в моей голове. Аврора тоже смотрит в панорамное окно, укутавшись в пальто. Могу поклясться, что вижу, как она притягивает его за лацкан и глубоко вдыхает.

– Прости меня, Рора.

Ее шея напрягается, когда она тяжело сглатывает, но отказывается смотреть на меня.

Я правда сожалею о каждом слове, сказанном за ужином. Все, что извергалось из меня, выходило за грань дозволенного. Я просто был чертовски зол на нее. За то, что она постоянно так далеко… от меня. Это эгоистично и неправильно с моей стороны испытывать такие чувства. Я зачем-то приплел Оливию, ее отца и вообще все, что можно. Контроль был утерян. И я просто падал, пока не достиг дна и не произнес то, что не должен был говорить.

– Все, что я сказал за ужином, неправда. – Я крепко сжимаю ладонь в кулак, чтобы подавить желание протянуть руку, проследить линию ее челюсти, обхватить подбородок и повернуть ко мне.

Расстояние между нами словно наполнено кинжалами, которые не позволяют его сократить, угрожая пронзить грудь насквозь.

Но я рискну.

Подавшись к ней, обхватываю ладонью ее щеку, она не вздрагивает, но хватает ртом воздух.

– Это я, Рора. Всегда только я. – Я повторяю слова, которые уже когда-то говорил. – Никто не притронется к тебе, когда ты со мной.

Глаза Авроры все еще устремлены вверх. Я скольжу пальцами по ее челюсти и, обхватив подбородок, заставляю повернуть голову.

– Ты самоубийца? – шепчет она. – Я сказала не прикасаться ко мне, иначе…

– Да-да, иначе ты воплотишь в жизнь все способы убийства. Однако я не трус. Угрожай мне. Дерись со мной. Можешь даже приставить нож к моему горлу. Но я все равно буду знать, что ты жаждешь этого так же сильно, как и…

– Я просила держать тебя рот закрытым. – Она дрожит то ли от гнева, то ли от чего-то еще. Ее глаза становятся почти черными.

– … Как и я, – договариваю, не смотря на ее протест.

– Не смей этого говорить! – Она глубоко дышит через нос, сжимая челюсти. – Не смей этого говорить мне, когда ты не мой. Никогда не был и не будешь. Так что просто прекрати! Я не хочу этого… всех этих ссор, тебя и твоих прикосновений. Меня трясет от всего, что связано с тобой. Меня тошнит от тебя!

И все же она крепче прижимается щекой к моей руке.

– Прости меня. – Я уже не знаю, за что именно извиняюсь.

– Нет. – А она понятия не имеет, за что именно не может меня простить.

– Хорошо, не прощай. – Я с силой провожу зубами по нижней губе, желая разорвать ее до крови. Грудная клетка вздымается, каждый вздох отдает болью. – Просто знай, что я не считаю тебя эгоисткой. Ты не похожа на своего отца. Ты другая. Настолько другая, что я никогда не встречал девушек, хоть отдаленно похожих на тебя. Ты… Королева, черт возьми. Помни это.

Глаза Авроры не отрываются от моих, когда она приоткрывает свои губы. Я смотрю на них и прилагаю титанические усилия, чтобы не поцеловать ее. Мои губы истосковались по ней. Они слишком сухи без ее помады, оставленной на них.

Это все слишком.

Я отрываю ладонь от щеки Авроры, и тут же моя кожа начинает болеть, словно на ней разрастается огромная гематома.

Покинув машину и с силой захлопнув дверь, обхожу капот и помогаю Авроре выйти. Без прикосновений. Ее лимит исчерпан, а вот мой, черт возьми, до боли полон.

Аврора бросает взгляд на окна своего дома, которые расположены в лестничных пролетах, и ее глаза расширяются от страха. Я смотрю и вижу, что там стоит темнота. Боже, этот долбаный дом. В нем постоянно что-то не так.

Девушка рядом со мной может быть самой смелой, но все равно продолжать бояться слишком многого. Скажу больше, она состоит из своих страхов и отказывается их прогонять.

– Я провожу тебя.

– Нет, – ее голос слегка надламывается, пока она роется в своей сумке, чтобы достать телефон. – Я сама.

Она включает фонарик и идет к двери. Я стою и не шевелюсь, словно пустил корни в землю этого дерьмового района.

Аврора открывает дверь подъезда и оглядывается.

– Страшных снов, Уильям.

– Спи спокойно, Королева.

Она уходит, а я стою и смотрю, как свет от фонарика мелькает в окнах этажей, пока она не добирается до своей квартиры. Когда ее штора слегка сдвигается, показывая очертания силуэта, мое сердце немного успокаивается.

Она в безопасности.

Я сажусь в машину, ощущая спиной ее взгляд, и уезжаю.

Мне не хочется отправляться домой, потому что там в моей душе будут пировать пустота и одиночество. Поэтому я еду в театр, который Леви строит в подарок Аннабель на их годовщину свадьбы. На самом деле он работает над ним уже почти три года, и там осталось доделать лишь внутреннее убранство.

Я помогал ему на всех этапах работы, поэтому у меня есть неограниченный доступ к этому зданию. Земля, на которой построен театр, принадлежит моей семье. Мы не взяли с Леви ни пенни. Я был рад помочь ему, ведь мне нравится быть полезным. Не ради потехи своего эго, а потому что зачастую я не могу вмешиваться в какие-то проблемы своих друзей, просто потому что за этим последует бурная реакция, когда какой-нибудь журналист нароет что-нибудь на меня. И если мне удается хоть как-то оказать им поддержку, то значит, день прожит не зря.

А эта земля… Что ж. Я заплачу за нее… собой. Как и всегда.

От меня требуется не так много. Просто делать так, как делали все мужчины Рассел до меня. Просто быть тем, кто с гордостью несет знамя нашей фамилии. Просто быть тем, кто с честью и достоинством принимает свой титул и отдает долг.

Я быстро доезжаю до театра и захожу внутрь. Пройдя в зал, раздеваюсь чуть ли не догола, включаю музыку и танцую на сцене до тех пор, пока у меня не появляются мозоли на ступнях.

– Знаешь, ты бы мог стать стриптизером или попроситься в команду к тем полуголым мужикам, которые танцуют и расплескивают воду, повышая женское либидо.

Я останавливаюсь при звуке низкого знакомого голоса.

– Что ты здесь делаешь, Леви? Сейчас ночь.

– Смотрю, как ты тестируешь новую сцену. Она хороша?

Я оборачиваюсь, упираю руки в бедра и пытаюсь отдышаться. Леви сидит по центру первого ряда, устало привалившись на подлокотник и подпирая кулаком голову.

– Да. Идеальна, – говорю я, часто дыша.

– Я старался.

– Я помогал.

Леви кивает и зевает.

– Ну и чего ты остановился? Давай, продолжай. Я еще не решил, какую оценку тебе поставить. Пока что тянет только на 7,0. Слишком мало… как ее… – Он взмахивает рукой, чтобы я ему подсказал, и снова зевает. – Пластичности?

Я тяжело вздыхаю и смотрю на своего друга, решившего сбежать ночью от жены. Уверен, Аннабель потом припомнит мне это.

– Прекрати придуриваться, что ты тут забыл?

– Тебя в трусах. Поехали домой.

– Я еще не закончил.

Леви раздраженно вздыхает, но не двигается с места.

– Хорошо, слава богу, что здесь удобные кресла.

– Я выбирал, – подмигиваю я.

– Я помогал!

Я тихо посмеиваюсь, вытираю со лба пот и говорю:

– Ты можешь возвращаться домой, мне не нужны зрители и… оценка. Хотя хотелось бы, конечно, чтобы ты поставил 10,0.

Леви удобнее устраивается в кресле и накрывается своим пальто, как одеялом.

– Но я все же останусь. Вдруг тебя сожрет призрак оперы, ты мне еще пригодишься, даже если ты вел себя сегодня как последний засранец.

Я ничего не отвечаю, потому что Леви Кеннет один из самых упрямых людей на свете. А еще он хороший друг.

Я возвращаюсь к тому, на чем остановился. Продолжаю выплескивать через свои движения все, что чувствую к Авроре и к своей долбаной жизни.