Глава 31 · Лиам

Усадьба Гринвей Хаус встречает меня тишиной, которая могла бы дать фору кладбищу. Эмма сообщает, что вся моя драгоценная семья уже собралась в кабинете дедушки и, несомненно, с нетерпением ожидает момента, когда на мою шею опустится гильотина.

Я намеренно не разговаривал ни с кем из Расселов на протяжении трех недель. Бабушка, наверное, перестала молиться за меня в церкви по воскресеньям. Дедушка просто пылает от ярости. А мать, вероятно, уже уготовила мне место в аду.

Как и Аврора, я нуждался во времени. Мне было необходимо снизить уровень агрессии ко всему живому на этой долбанной планете. А еще требовалось хоть раз проснуться и не приложиться к бутылке.

Грегори арестован, но от этого не легче. Так же, как и не легче от того, что каждый раз, когда я открываю утром глаза, в моей голове происходит круговорот мыслей о маленькой Авроре, подвергшейся насилию. Сегодня она дает показания, Леви постоянно шпионит для меня и держит в курсе событий.

Черт, мне потребовались годы, чтобы смириться или просто перестать сгорать от осознания, что женщину, которую я люблю, домогались. Сколько мне нужно дней на этот раз, зная, что она была ребенком?

Возможно, если бы Аврора не отстранилась, все было бы проще. Я бы мог открывать глаза, слышать ее голос или смех, дарить ей крепкие объятия, и тревожный шум в голове затихал бы.

Но вот мы здесь. И я снова чертова тень. Все так же следую за ней по пятам.

Я был в Германии. Как я мог поступить иначе? Я не могу держаться подальше от Авроры, даже если она находится в другой стране.

Гас умолял меня присоединиться к нему в паддоке, потому что был уверен, что это придаст Авроре сил (ага, сил двинуть мне в лицо), но я оставался в стороне. Быть незаметным давно стало моим талантом.

Гас и Натали знают лишь сокращенную версию происходящего. Они шокированы, но продолжают делать вид, что жизнь идет своим чередом.

Так же, как и все мы.

Аннабель часто разговаривает с Авророй, но ничего мне не рассказывает. Она говорит, что мне просто нужно дать ей время. И я понимаю, потому что даже мне самому потребовались дни, чтобы взять себя в руки.

Время. Время. Время.

Меня, если честно, уже тошнит от этого слова. И от каждого прожитого дня без Авроры меня тоже тошнит.

Я бы мог схватить ее в охапку и увезти на край света. Но будет ли от этого польза? Сомневаюсь. У Авроры механизм преодоления проблем заключается в дистанцировании от всего живого. От всего, что затрагивает ее как эмоционально, так и физически. Она человек, который почти всю жизнь возводил высокие и неприступные стены, даже если оставалась самой веселой и яркой девушкой.

Я не могу добиваться ее напором. Аврору нужно беречь, как редкий цветок, который боится слишком яркого света или резкого ветра. Но беречь не означает отступить. Нет, я не могу уйти, даже если она этого хочет. Я могу только ждать. Терпеливо. Как идиот, который не смог сдержать свои эмоции и сделать все правильно. Как человек, который не представляет своей жизни без нее.

– Сэр, – Эмма аккуратно дотрагивается до моего плеча. – Они действительно уже долго ждут. Елизавета уже несколько раз с криком выставила за дверь вашу мать.

– И она возвращается?

Эмма тяжело вздыхает и направляется к столовой.

– Это же Лорен.

Я хмыкаю и поднимаюсь по резной лестнице, которая уводит меня на второй этаж. Каждая ступенька скрипит под ногами, будто упрекает за каждый мой промах. Усадьба Гринвей Хаус – это идеальная ловушка времени. Годы не тронули ее ни на дюйм, как и устои семьи, которая здесь обитает.

Высокие потолки с лепниной, отражающие свет от люстр с кристаллами. Витражные окна, через которые струится мягкий свет, окрашивают пол мозаикой. Запах старого дерева и полированного камня, который, кажется, впитал все традиции семьи Рассел.

Я прохожу по широкому коридору в крыло бабушки и дедушки. Дубовая дверь в кабинет встречает меня первой.

Я останавливаюсь на мгновение, делаю глубокий вдох, как перед прыжком в ледяную воду, и толкаю ее.

Четыре пары глаз сразу же устремляются на меня.

Дедушка восседает за своим столом, как король, готовый выносить свой приговор. Однако я вижу следы усталости и тревоги, глубоко залегшие в его лице. Бабушка расположилась неподалеку от него в своем кожаном кресле, в котором всегда читает мужу свежую прессу по утрам. Ее руки элегантно сложены на коленях, а губы слегка поджаты от напряжения, витающего в кабинете.

Мать стоит у окна, скрестив руки на груди, и вся ее энергетика кричит о токсичности. А отец сидит на небольшом диване и смотрит на меня взглядом «ну ты и вляпался, не завидую тебе».

– Ну что ж, – я слегка приподнимаю брови и складываю руки в карманы, изображая уверенность, которой на самом деле нет. – Начнем эту семейную вечеринку.

В комнате раздается тяжелый вздох дедушки. Мать срывается первой, бросая на меня взгляд, полный огня.

– Ты хоть понимаешь, что натворил? – ее голос, как удар хлыста.

Я опускаюсь в кресло напротив дедушки, не отводя взгляда от ее лица.

– Вряд ли что-то, чего бы вы не ожидали, – отвечаю с легкой усмешкой, хотя внутри меня все сжимается. – Ведь навряд ли ты когда-нибудь думала, что я не опозорю эту семью, не так ли?

– Ты избил человека!

– Он не человек.

Тишина повисает лишь на мгновение, а затем Лорен Рассел продолжает свою тираду.

– Нам повезло, что в том крыле не было посторонних. Хотя это как сказать. Семья этого мужчины наверняка уже готовится выдвинуть обвинения. У него две дочери, которые расскажут об этом в своих кругах. Нас ждет величайший позор.

– Заткнись, Лорен! – рявкает дедушка, ударяя кулаком по столу.

– Благодарю, – киваю дедушке. – Тебе действительно пора заткнуться, дорогая мама. Если ты пропустила детали, то этот мужчина изнасиловал пятилетнюю девочку. Думаю, то, что я сделал с ним в театре, – лишь верхушка айсберга по сравнению с тем, что с ним сделают за решеткой. А я позабочусь о том, чтобы он попал в самую отвратительную тюрьму на этом континенте. Никто не станет выдвигать обвинения в мой адрес, а если захотят, то пускай попробуют.

– Это не оправдание, – наконец выдыхает она, ее голос дрожит от негодования. – Нельзя опускаться до его уровня. Мы выше драк и скандалов из-за какой-то девчонки. Ты ведь понимаешь это, Уильям?

Мой суровый взгляд встречается с ее.

– До его уровня? – повторяю я, в голосе звучит холодная насмешка. – Ты правда сравниваешь меня с тем, кто разрушил жизнь ребенка? И не называй ее девчонкой.

– Ты устроил спектакль, – выпаливает она, взмахнув руками. – Все эти люди, что были там…

– Хватит! – Бабушка тяжело дышит и смотрит на маму. Ее нижние ресницы мокрые от слез. – Я попросила тебя молчать об Авроре. Еще одно слово, и ты вновь отправишься за дверь.

Дедушка грубо откашливается, выпрямляется в кресле и пристально смотрит на меня.

– Я долго думал, что тебе сказать, Уильям. Буду честен, меня, как герцога, очень разочаровал твой поступок. Это было импульсивно и глупо. Но как твоего дедушку… что ж, тут все сложнее. Виню ли я тебя за то, как ты это сделал? Да. Но я совершенно не осуждаю тебя за то, что ты сделал. Мне очень жаль, что Аврора пережила такое. Никто не должен подвергаться насилию. И я надеюсь, что это чудовище понесет самое строгое наказание из возможных. – Он тяжело сглатывает, но не отводит от меня своего пристального взгляда. – Я не считаю нужным возвращаться к этой теме. Мы здесь собрались для того, чтобы обсудить более насущный вопрос. Ты не появлялся ни на одном совещании, мероприятии и отклонялся от своих обязанностей на протяжении трех недель. Это непозволительно.

– Впервые за свою жизнь, – мои пальцы крепко сжимают подлокотник.

– Это непозволительно. – Дедушка стискивает челюсти, оставаясь непреклонным.

– Тем не менее, папе это позволяется, – хмыкаю я. – Да, он всегда присутствует там, где требуется. Физически. Но включен ли он во все процессы? Нет. Я это делаю вместо него. И ты это прекрасно знаешь, так что не нужно сейчас обвинять меня в том, что впервые мой мозг решил взять чертов отпуск.

Плечи дедушки слегка опускаются, когда я вижу в его глазах легкий проблеск сочувствия.

– Я понимаю. Я правда понимаю, но ты родился в такой семье. Мы не можем пустить все на самотек.

И я тоже понимаю дедушку.

Когда большую часть жизни ты тащил все наследие на себе, то невольно начинаешь считать, что любое отклонение от курса грозит обрушением всего, что строилось веками.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – продолжаю я, стараясь сдерживать раздражение. – Ты хочешь защитить то, что тебе дорого, дедушка. Но ничего не рухнуло за эти три недели. Расселы все еще аристократы. Они все еще владеют половиной Лондона. Они все еще придерживаются традиций. Они все еще сходят с ума.

Дедушка смотрит на меня долгим взглядом, его лицо по-прежнему остается суровым, но я замечаю, как напряжение на мгновение спадает с его плеч.

– Ты говоришь как человек, который хочет изменить правила, – наконец произносит он, и в его голосе звучит не осуждение, а скорее интерес. – Имеет ли все это отношение к тому, что приближается твой двадцать девятый день рождения, а ты до сих пор не выбрал себе будущую жену?

Мы долго смотрим друг на друга. Напряжение в комнате можно резать ножом.

– Я выбрал.

– Что? – вспыхивает мама.

Дедушка поднимает руку, приказывая ей снова заткнуться.

Я продолжаю:

– Аврора Андерсон.

С таким же успехом я мог бы сказать, что собираюсь жениться на космическом пришельце. Тишина в комнате оглушающая. Лицо дедушки остается непроницаемым, но в его взгляде закрадывается неуверенность. Он знает, что я не отступлю. Мама, напротив, теряет самообладание – ее лицо становится красным, и я готов поклясться, что она сейчас либо закричит, либо рухнет в обморок.

– Ты с ума сошел! – наконец восклицает она, хватаясь за грудь. – Девушка без статуса, да еще и с таким отвратительным прошлым! Она… она же не одна из нас!

– А что, по-вашему, значит «одна из нас»? – холодно спрашиваю я, бросая взгляд на мать. – Родиться в золотой клетке? Быть идеальной куклой, подчиненной ожиданиям общества? Или быть такой же испорченной и ядовитой, как ты, мама? Я выбрал женщину, которая сильнее многих из нас. И даже не смей больше упоминать о ее прошлом, потому что оно не делает ее какой-то не такой. Оно делает Аврору несокрушимой.

Дедушка наконец нарушает молчание. Его голос звучит твердо, но в нем уже нет прежней стальной уверенности.

– Ты прекрасно понимаешь, что этот брак невозможен.

– Знаю, – отвечаю я, не отводя взгляда. – Но это не изменит моего решения.

– И что, ты готов пожертвовать всем? – В его тоне звучит вызов.

– Всем, кроме нее.

Я смотрю на свою руку, сжимающую подлокотник, а затем встаю и снимаю с пальца кольцо.

– «Aut caesar aut nihil» – «или все, или ничего», так ведь? – Я кладу на стол фамильное кольцо, ставшее неотъемлемой частью моего пальца с пятнадцати лет. – Мне не нужно ничего без нее.

Я всматриваюсь в герб и витиеватую букву «R», смотрящих на меня с темной поверхности стола.

– Я сделал все возможное, чтобы доказать, что присутствие Авроры рядом со мной делает меня только сильнее. – Я встречаюсь взглядом с дедушкой. – Было бы глупо думать, что ты не знал о нас. Ты всегда все знаешь.

Он кивает, и я продолжаю:

– Черт, да, возможно, я и не сломался только благодаря ей, потому что даже несмотря на то, что мы не так часто можем быть вместе, она всегда была моим тылом. Как и я ее. Она дарила мне свободу, хотя каждый день мне приходилось быть заключенным. От неприязни ко всему, что наполняло мои дни, я пришел к комфортному принятию. Мне хотелось быть лучше. Достигать большего. Мне хотелось, чтобы вы все увидели, что правильный человек, независимо от его происхождения, является нашей опорой. Посмотрите на папу, он много лет живет с женщиной «достойной нашей семьи», но стал ли он при этом идеальным наследником? Не думаю. Это не значит, что он плохой, у него просто нет сил. А теперь посмотри на себя, дедушка, и подумай, поступил бы ты так же, как я, если бы вы с бабушкой были в такой же ситуации?

Я засовываю руки в карманы, чтобы ни единая душа не увидела, как они дрожат. Мне казалось, что этот разговор дастся мне намного проще, ведь он ни раз проигрывался в моей голове. Однако не так просто противостоять человеку, который вырастил и сделал из тебя того, кем ты являешься. Если говорить откровенно, то каждый мой вдох отдает колющей болью, потому что я знаю, что дедушка будет подавлен моим решением.

– И последнее. Папа работал над сделкой с Японией вместе со мной. Дай шанс своему сыну. Так же как и дай ему развод с женщиной, которая подавляет его.

Дедушка медленно переводит взгляд на отца, который, оказывается, стоит позади меня, словно прикрывая мне спину. Как давно он встал?

– Это правда, Эндрю?

– Да.

– Ты хочешь развестись с Лорен?

Папа делает глубокий вдох и смотрит на маму.

– Да.

Спасибо, черт возьми.

– Расселы не разводятся! – вспыхивает она.

– Это не тебе решать, – отвечает дедушка, откидываясь на спинку кресла.

Папа не сводит глаз с мамы, пригвождая ее взглядом.

– Ты ударила моего ребенка. Моего сына.

Мой взгляд невольно устремляется на папу. Что ж, этого я не ожидал.

– Ты ударила моего сына, Лорен. С меня хватит твоих выходок.

Я разворачиваюсь и ухожу, потому что мне больше нечего сказать. Теперь пришло время поговорить дедушке и папе. Это не моя битва. Я сделал все, что мог.

Дедушка не останавливает меня, но за моей спиной слышатся легкие шаги. Бабушка настигает меня в середине коридора.

– Душа моя, подожди.

Я разворачиваюсь и крепко обнимаю ее, кладя подбородок на ее голову.

– Ты злишься на меня? – мой голос чуть громче шепота.

– Нет. Я счастлива, что мы с дедушкой вырастили настоящего мужчину. Даже если этот старый пень пока что этого не понял.

Она отстраняется и вытирает с щеки слезу.

– А теперь иди и найди мою Рору. Нам нужно устроить девичник.

Я целую бабушку в щеку и шепчу:

– Люблю тебя.

– Я тебя тоже, душа моя. Я тебя тоже.