Глава 4 . Катя
Стрельников долго смотрит на фотографию.
Так долго, что я успеваю сосчитать все трещинки на тёмных, выскобленных досках пола.
Э-м-м-м…
Возможно, он излишне напряжён? Или мне просто кажется? В полумраке дома, где единственным источником света служит на данный момент окно, всё кажется нереальным.
Может быть, всё это не со мной происходит?
А потом губы мужчины трогает усмешка. Не злая, не насмешливая, а какая-то... горькая, что ли.
Словно он увидел призрака из прошлого, о котором очень хотел забыть.
- Присядь-ка, финтифлюшка, — его голос звучит глухо, будто говорит через силу. Стрельников делает шаг ко мне и протягивает фотографию.
Я беру её, боясь коснуться его руки.
Но все же наши пальцы на мгновение соприкасаются, и меня словно током бьёт.
Я отдёргиваю руку и судорожно прижимаю снимок к груди, как величайшую драгоценность.
- Твоя дочь? — спрашивает мужчина, не сводя с меня тяжёлого, изучающего взгляда.
- Да! — выдыхаю я с надеждой, — Её зовут Настя. И только профессор Шильников может её спасти. Вы поможете мне? Вы же можете! Вы можете заставить его взяться за операцию! Вы можете всё! Будьте его адвокатом?
Стрельников отворачивается и медленно идёт обратно к окну.
Я смотрю ему вслед.
Его спина напряжена так, что под тканью футболки проступают рельефные мышцы. Он стоит там, глядя на тайгу, и молчит.
Слишком долго молчит.
- Нет, — наконец произносит он, и это слово немного отрезвляет.
Моё сердце замирает. Я сжимаюсь, готовясь к тому, что сейчас он просто укажет мне на дверь. Выставит как помеху его тихому существованию среди тайги.
Но он не указывает.
- Наверное... нет, — добавляет он тише, словно споря сам с собой.
И вот эта неуверенность, это слово — «наверное» вдруг даёт мне крошечный лучик надежды.
Я бесшумно сглатываю, боясь спугнуть этот момент.
Стрельников поворачивает голову и смотрит на меня через плечо. В его взгляде больше нет той ледяной стены.
Там сочувствие? Или всё же я ошибаюсь?
- Послушай, — говорит он уже мягче, но всё также твёрдо. — Уже темнеет, скоро будет ночь. А Тайга не любит чужаков по ночам. Ты можешь остаться.
Я моргаю, не веря своим ушам.
-Остаться? — переспрашиваю я шёпотом.- Серьёзно? Здесь?
Мужчина кивает, снова отворачиваясь к окну.
-Да. Переночуешь здесь. В доме тепло, я печь натоплю. Тебе нужно отмыться. У меня есть хорошая баня. А завтра утром я тебя провожу до дороги.
Это несогласие помочь.
Это даже не обещание подумать. Но это уже не категоричное нет. Это шанс. Маленький, призрачный шанс провести с ним ещё немного времени и найти те самые слова, которые смогут достучаться до его ледяного сердца.
Я, не моргая, смотрю на его широкую спину, на то, как последние лучи солнца золотят его тёмные волосы. Он же стоит неподвижно, как скала.
- Хорошо... — тихо соглашаюсь я, чувствуя, как от облегчения подкашиваются ноги. — Я останусь.
Стрельников едва заметно кивает, принимая мой ответ, но так и не поворачивается лицом.
Он стоит так ещё несколько долгих, тягучих минут.
Я почти не дышу, боясь нарушить хрупкое перемирие, которое установилось между нами. Наконец, он тяжело вздыхает, словно принимая какое-то непростое решение.
- Сиди пока здесь, — бросает, направляясь к двери в сени. Его тон снова становится ворчливым, привычным. — И найди что-нибудь подходя! Не в мокром же платье будешь сидеть.
Стрельников на секунду останавливается у старого платяного шкафа, и рывком открывает скрипучую дверцу.
-На верхней полке возьми. Там, должно быть... старое.
С этими словами он выходит, оставляя меня одну в гнетущей тишине дома.
Я выдыхаю, только когда за ним закрывается дверь.
Ноги сами несут меня к шкафу. Руки дрожат от нетерпения и странного волнения.
Я открываю дверцу, и в нос ударяет запах мужского дорогого одеколона.
Я шарю рукой по верхней полке, поднявшись на носочки — там какие-то мягкие ткани.
Мои пальцы натыкаются на что-то гладкое.
Я тяну и вытаскиваю это что-то на свет.
Это « Старое» рубашка. Огромная мужская рубаха цвета морской волны. Явно это дорогая вещь из другой жизни. Из жизни столичного адвоката.
Что же, выбирать не приходится. Это лучше, чем мёрзнуть в мокром шёлке.
Я стягиваю с себя прилипшее к телу заляпанное платье, оставаясь в одном нижнем белье и опасаясь, чтоб мужчина не вошёл в этот момент, и быстро надеваю рубашку.
Широкая, как платье, и подол доходит мне до середины бедра. Рукава пришлось закатать в три раза.
Я смотрю на своё отражение в тёмном оконном стекле. Выгляжу я нелепо, как подросток, надевший папину одежду.
Но зато тепло и сухо.
Ругаю себя последними словами. Какая же я дура!
Приехала сюда, вырядилась как на приём, думала произвести впечатление деловое и приятное?
На кого? На человека, который пять лет живёт в тайге и колет дрова топором?
Глупая, самонадеянная финтифлюшка.
Иван всё не возвращается.
Я сижу на лавке, обхватив колени руками, и просто смотрю в окно на сгущающиеся сумерки. В голове крутится лишь одна мысль.
Как его уговорить? Что ему сказать? Может, дело не в деньгах и не в профессоре? Может, нужно копнуть глубже? Найти ту причину, по которой он сбежал сюда? Явно ведь не просто так!
Звук открывающейся двери заставляет меня вздрогнуть.
Стрельников входит, держа в руках стопку чего-то белого и пару огромных резиновых сапог.
- Баня натоплена, — сообщает он будничным тоном, кладя вещи на стол. — Можешь смывать с себя грязь. Держи — всё новое.
Он протягивает мне полотенце и те самые сапоги. Они такие большие, что я, наверное, утону в них.
- А поменьше нет? — робко спрашиваю я, заглядывая в бездонную резиновую глубину.
- Ты издеваешься? — хмыкает он. — Или ты хочешь босиком по грязи до бани прыгать? Надевай. Это ненадолго.
- Хорошо, спасибо.
Я впихиваю ноги в сапоги. Они огромные и неуклюжие, но ногам внутри неожиданно тепло и мягко.
-Идём за мной, — командует он и первым выходит из дома.
Я семеню следом, чувствуя себя абсолютно нелепой: в огромной мужской рубашке, которая висит на мне мешком, и в гигантских сапогах, в которых я шлёпаю по дорожке.
Мы идём куда-то за дом, в темноту, которую прорезает лишь узкая полоска света из открытой двери бани.
Оттуда валит густой пар и пахнет распаренным берёзовым веником.