Глава пятьдесят пятая: Андрей

Глава пятьдесят пятая: Андрей

Чтобы понять, как я провел первых несколько дней болезни моей выдумщицы, недостаточно просто увидеть мое состояние. Нужно сделать трепанацию и влезть мне в башку, потому что именно там творилось самое страшное.

Я был уверен, что Йори не подцепила от нас с Совой эту заразу, даже успел с облегчением выдохнуть, когда прошло времени, а моя маленькая женщина так ни разу и не пожаловалась на плохое самочувствие. Тогда я думал, что если бы она подхватила вирус от меня и перенесла все то, что я до сих пор вспоминаю с содроганием, я бы точно что-то сжег и посыпал голову пеплом.

Когда после нашего объяснения выдумщица «поплыла» буквально у меня на глазах, а еще через полчаса стала раскаленной, как печка, у меня разболелось сердце. И ни фига не фигурально, а до пожара в груди, который я чувствовал каждой клеткой тела.

Бессмысленно говорить человеку кучу слов о том, как он нужен и важен, как много значит и какой одинокой станет жизнь, если он из нее исчезнет. Слова всегда будут просто словами: звуками, которые можно произнести искренне, а можно пропитать фальшью - и никто не почувствует разницы. Но чтобы почувствовать все это на собственной шкуре, нужна настоящая угроза действительно потерять человека.

Йори переносила болезнь очень тяжело. В первую ночь я даже вызвал «скорую», потому что температура выдумщицы поднялась почти до сорока, и никакие лекарства и всякие обтирания-обмахивания не понижали ее ни на градус. Врач сделала укол, назначила какие-то противовирусные пилюли и спокойно, как удав, засобиралась на следующий вызов. Так я не орал еще, кажется, никогда. Может быть, только на нерадивую няньку, из-за которой Сова упала с подоконника. На мой крик прибежала мать и каким-то чудом смогла потихоньку вывести врача «скорой» за дверь, подальше от моей злости.

А потом началось самое тяжелое: у Йори было то тридцать девять, то почти сорок, она была то ужасно горячая, то ледяная. Отказывалась есть и вообще почти все время спала, а в редкие моменты бодрствования плакала и говорила, что очень меня любит - и ей жаль, что мне приходится возиться с ней, как с маленькой. Я даже на работу ходил, как чумной: все время на телефоне, постоянно ждал, что мать позвонит и скажет, что моя маленькая мечтательница пошла на поправку.

Но прошло несколько дней, а лучше ей не становилось. В какой-то из звонков от ее родителей телефон взяла моя мама и вышла из комнаты. А когда вернулась, то сказала, что они приедут в самое ближайшее время.

На третьи сутки выдумщицу все-таки забрали в больницу.

И вот тогда меня укрыло окончательно, потому что в голове появилась пугающая мысль: я ведь могу ее потерять. Вот так, не потому что она уйдет и не потому что будет и дальше жить где-то там, просто очень далеко от меня, а потому что она просто… может исчезнуть. Перестать улыбаться навсегда. Перестать говорить глупости, вечно за все извиняться, шмыгать носом, пытаясь не заплакать. Она просто растворится, как Снегурочка, и я ничего, совсем ничего не могу сделать, чтобы изменить это страшное кино.

И вот тогда я понял, почему рождаются грустные стихи или пишется тяжелая музыка, как создаются тяжелые драматические произведения. Потому что я должен был поговорить с мой маленькой, пока она лежала под капельницами и боролась с дурацкой детской болячкой, как будто Оловянный солдатик с Годзиллой.

Когда-то она написала сказку о маленьком храбром Совенке, который преодолел свой страх, и эта сказка в итоге научила мою маленькую дочку быть смелой. Я ни хрена не писатель и то, что царапал дрожащей рукой в блокнот, наверняка было самым большим надругательством над литературой. Но я писал историю для своей выдумщицы. Чтобы она, блуждая в температурном бреду, услышала мой голос.

В моей сказке было Одинокое Чудовище, которое жило в своей разрушенном старом замке, ненавидело красоту, презирало нежности и по ночам громко и зло выло на луну, защищая свою территорию от назойливых фей. Чудовищу было классно и хорошо, потому что его сердце давно огрубело ко всем человеческим чувствам. Пока однажды на пороге страшного разрушенного замка не появилась маленькая солнечная фея: громкая назойливая плакса, порой раздражающая до ломоты чудовищных зубов. Чудовище рычало, огрызалось, но ничего не могло сделать, потому что малышка настойчиво заполняла его замок волшебной пыльцой и перезвоном ветра между тонкими крылышками. Чудовище гнало непрошенную гостью, но она все время возвращалась и почему-то всегда извинялась первой: «Прости, прости, прости…» Пока однажды в замок не ворвался Смертельный ветер, и маленькая фея просто замолчала.

Я сижу рядом с больничной койкой своей Йори, и у меня сводит горло.

— И вот тогда Чудовище по-настоящему испугалось, Йори. Потому что в тишине было страшно тихо. И не было маленькой феи, которая извиняется, плачет и делает глупости. – У меня ком в глотке, и, блядь, в глазах щемит, пока перебираю пальцами любимые кудряшки. – Потому что Чудовище не хочет быть одно в страшном черном замке. Оно там подохнет от тоски, маленькая фея. Просто ляжет – и перестанет дышать. Не уходи, пожалуйста… Не бросай свое Чудовище. Я ведь без тебя правда… не знаю, как…

Мне хочется, чтобы для нас все было как в сказке или в мультфильмах о принцессах, которые любит смотреть Сова. Чтобы после моего признания Йори пришла в себя, открыла глаза, как спящая красавица после поцелуя своего принца, но она так накачана всякими лекарствами, что вряд ли смогла бы проснуться даже от выстрела из царь-пушки прямо над ухом. Но я все равно верю, как дурак. Смотрю на нее, не моргая, боясь пропустить момент пробуждения.

Сегодня для меня снова никакого чуда. Она просто спит. И мне остается верить, что где-то там, в стране своих снов, она все же услышала хотя бы самые важные слова. Потому что мне без нее правда уже никак. Я частенько говорил женщинам, что люблю их, особенно до того, как стал отцом. Просто не понимал смысла и важности простой фразы, использовал ее в качестве необходимой приправы к отношениям. И, чего уж, просто мухлевал, прекрасно зная, что волшебными словами можно уложить в постель практически любую женщину, особенно безголовую, а в те времена я и преимущественно только с такими и связывался, потому что искал не что-то постоянное, а просто способ скрасить досуг. А почему-то со мной всегда так случалось, что были либо красивые, но безмозглые, либо некрасивые и скучные, но с неплохим наполнителем черепной коробки. И очень может быть, что, если бы мы с Йори встретились в тот период, я бы прошел мимо, даже не зацепив ее взглядом, потому в ней нет ничего особенно, она даже глазки строить не умеет и в основном зажимается, словно маленькая. Но именно ее мне не хочется пачкать признанием, которое я давно и невольно сам для себя обесценил.

Для нее у меня есть то, что я никогда не говорил ни одной женщине и до недавнего времени не испытывал потребности сказать.

Мне без нее больше, чем плохо, больше, чем грустно и больно.

Мне без нее пусто.

Без нее никак.

Я засыпаю с этими мыслями и просыпаюсь только когда чувствую слабое прикосновение к моей ладони. Быстро потираю кулаками глаза, чтобы убедиться, что все это мне не снится: слабая улыбка на обескровленных губах, темные круги вокруг зеленых глаз, которые смотрят прямо на меня. У нее так впали щеки, что я с перепугу тупо шучу:

— Доброе утро, Кощея Бессмертная. Зима заканчивается, а ты надумала в спячку впасть?

Она явно хочет что-то сказать, но сдается и просто моргает.

— Не хочешь выздоравливать, а? У нас вроде как планы были на ближайшее время, забыла?

— Помню, - очень тихо, почти одними губами, говорит Йори.

Я принес кое-что и держу эту штуку в кармане с того дня, как моя выдумщица попала в больницу. Честно говоря, никогда не придавал значения этим вещам, потому что романтиком никогда не был, но все равно хочется, чтобы хоть что-то у нас было как у всех парочек.

Парочек, блин. Кто бы сказал, что в моем лексиконе появятся такие слова – я бы его на смех поднял. А сейчас вообще не до смеха. Зато Йори улыбается, пока я, сосредоточенно хмурясь, достаю кольцо и надеваю ей на безымянный палец. Ничего особенного: белое золото и осколок бриллианта, классическая оправа, потому что выдумщица так и не ответила на мой вопрос, когда я скинул ей целую кучу фото.

— Рано же еще, - снова шепчет она.

— Ничего не рано, считай, что я встал на одно колено и сказал романтическую фигню. А в ЗАГСе надену обычное, как положено. – Я понимаю, что ждать от больной женщины осмысленной реакции глупо, но почему она опять плачет? А меня тянет смеяться, так смешно Йори морщит нос. – Что опять не так?

— Это просто… выходит соль, - улыбается она.

— Ну раз соль, то ладно.