Часть шестая
Так вот насчет вызова любимой подруги в гости.
Она значит, подруга боевая Клавдия, приезжает, а там – ать, барышня, про которую профессор Светлов забыл упомянуть, и дверку входную дамочка так оп-па распахнет и уставится вопросительно.
Сколько раз за эти годы Клавдии пришлось выслушать однотипные вопросы из разряда:
– Ты кто такая? Что тебе надо? – И совсем уж постоянное: – Ты с ним спишь? Вы любовники?
Высказанные в разных вариантах, в зависимости от степени образованности, интеллигентности, хамства и нахрапистости барышни.
Казусов случалось море. Клавдия даже стала записывать наиболее интересные и яркие, оформляя их в некое подобие небольших рассказов.
Просто посмеяться когда-нибудь, перечитывая, а может, куда-нибудь и пригодится.
Ну, а как еще справляться со своей естественной ревностью, как не посмеяться над ней? Да и, кстати, повод-то для иронии и смеха дамы эти давали постоянно.
То девица открыла перед ней дверь, и Клава застыла, созерцая, как произведение искусства, эту красотулю – волосы разноцветные, с сине-зелеными прядями, ресницы-опахала, она их старалась не прикрывать резко, осторожненько так моргала, и губы – ребята, что это были за губы, мама до-рога-я! Даже помягче не сформулируешь – порнографические какие-то губы, приоткрытые постоянно.
Клавдия так и вплыла в дом, не ответив ни на один вопрос барышни, неотрывно глядя на нее обалдевшим взглядом. И дар речи обрела, только когда плюхнулась на диван рядом со Светловым, что-то, по обыкновению, быстро писавшим в записной книжке, сложившись пополам над журнальным столиком.
– Марк, это… – запнулась Клавдия.
Он оторвался от своих записей, посмотрел на Клавдию, быстренько клюнул ее поцелуйчиком в щеку, перевел взгляд на девицу и уведомил:
– Это Кристина, знакомься, она уже уходит. – И, посчитав свою миссию полностью выполненной, вернулся к вычислениям.
– Привет, – поздоровалась Кристина. – Марк сказал, что придет его друг, я думала, это мужик какой.
– Нет, не мужик, – выдавила из себя Клавдия, дивясь физическому феномену, при котором во время разговора губы у девушки совершенно не смыкались.
– Мне надо с тобой поговорить, – отвлекся от записей Марк, взглянув на завороженную Клаву. – Так, Крис, – распорядился он тут же: – Все, пока. Нам надо с Клавой поговорить.
Девушка ушла, а Клава, не выдержав, спросила-таки, когда, закрыв за подружкой дверь, Марк вернулся в комнату.
– Что это было? Такая особенная девушка… – тщательно подбирая слова, заметила Клава и покрутила пальцами вокруг лица неопределенным жестом.
– М-да, – усмехнулся Марк и, как водится, выложил прямым текстом: – Губы у нее на самом деле спортивные, я бы сказал, да и в этом деле она дока. Но девушка вполне безобидная и смешная, веселит меня. Но это так, ничего серьезного.
«Ничего серьезного» как-то быстро исчезла из его жизни вместе со своими «спортивными» губами.
И пошла череда разных барышень. Были и умные, интересные, знающие себе цену, такие исчезали из жизни Марка практически сразу, уяснив, что этого мужика толком не ухватишь и в стойло не поставишь. Были карьеристки, расчетливые и продуманные, такие держались подольше, упирались, боролись за него, но в итоге сдавались и эти.
Были легкие, с добродушным характером и нехитрым устройством души, и трудные заумные интеллектуалки, случались и простоватые, без потуг на интеллигентность, молодые и в возрасте, хваткие и хитрые – разные.
Правда, никогда не случалось девиц новой, так сказать формации, – в симбиозе с соцсетями и в тяжелой форме бытового идиотизма, которых нынче дополна развелось – тут уж, извините, не к профессору Светлову, он, когда отвлекается от своей математики, ему все-таки поговорить надо на доступном и понятном языке, желательно русском, несленговом.
Одна дама была просто шикарна.
Тогда, помнится, открыл сам Марк, провел Клавдию в комнату и представил женщину, сидевшую за столом с бокалом вина в руке.
Хороша была необыкновенно – ботекс, плавно перетекающий в силикон в декольте с панорамным видом, демонстрирующим полную пазуху тетёх размера так пятого-шестого.
Клавдия засмотрелась. Красота!
Та дама Клавдию тогда умело так попыталась придавить морально, сразу же определив все ее болевые точки и виртуозно исполнив на них «минует» собственного сочинения. Умная была тетка, ничего не скажешь, с такой обоснованной претензией на исключительность.
Тогда, помнится, Клаву сильно проняло. А Марк, по обыкновению ничего не понял из их разговора и противостояния. Хорошим психологом оказалась барышня-то с тетёхами.
Клава тогда еще, помнится, язвительно подумала про тетку, что чужие проблемы мы на раз расщелкиваем, выявляем и терапию проводим, а со своими комплексами исключительно «тюнингом» поверхностным боремся.
Но и даме той не помог весь ее профессионализм с тюнингованными щедрыми прелестями, как она ни старалась. А она, надо признать, старалась больше всех предыдущих женщин вместе взятых, поняв и просчитав истинную ценность Марка и роскошь перспективы его дальнейшего продвижения – явно ведь далеко пойдет профессор. А ей хотелось пойти вместе с ним, вот и наметила сделать его своим мужем и боролась за него достаточно яростно.
А после расставания все пыталась пообщаться с Клавдией, добыла где-то ее телефон и названивала, поджидала у издательства, когда та шла на работу.
Но Клава не стала с ней общаться – зачем? Для чего?
Да, ладно, бог с ними, с его бабами, как бывшими, так и нынешними! Что уж теперь.
У нее вон тоже романы всякие происходили. Ну как происходили – пунктирно, можно сказать, и весьма условно.
Клавдия как-то случайно подслушала разговор бабушки с дедом после одного из приездов Александра, уже числившегося в то время женихом Клавдии, на правах которого тот запросто приезжал к ним в «Верхние Поляны» всегда с уместными и недешевыми подарками, с букетами для дам, с шашлыками, эксклюзивным вином и кучей каких-то придумок.
– Что думаешь, Роберт? – спросила тихонько бабушка у деда.
Старики сидели вдвоем в плетеных креслах на террасе, укутав пледами ноги, смотрели на суетящуюся с устройством застолья на воздухе молодежь и тихонько беседовали. Клава несла тарелки, решив сократить путь и выйти сразу на поляну через главную террасу, а не через кухонную в обход дома, вот и услышала.
– Да, что, Верунечка, – вздохнул дед, глядя на распоряжающегося Александра. – Всем хорош мужик. И характер серьезный, деловитый, и при деньгах, и со всем к ней уважением и любовью. Да и орел, ничего не скажешь.
– Понятно, – тяжело вздохнула Вера Михайловна, заранее соглашаясь с мужем.
– Вот именно, – кивнул дед, разделяя мнение жены по этому вопросу. – Далеко ему до масштабов Марка. Не сможет он отвоевать ее у него, не потянет. Хоть и мужик дельный, и по-своему хорош, и силен, как человек и мужчина. Да только Клавонька у нас сама с характером, как сталь, и перебить ее привязанность к Марку вряд ли кто сможет.
– Разве что полюбит, – продолжила мысль мужа бабушка. – А этого не полюбила. – И вздохнула: – Ох, Робенька, я бы этого Марка нашего… Так бы и тюкнула, чтобы в мозгах просветлело.
– Уже тюкнули один раз, – напомнил Роберт Кириллович, – плохо закончилось.
А Клавдия, чтобы не выдавать себя, тихонько развернулась и ушла.
А может быть, у них и получилось бы что с Александром, кто знает, он ей сильно нравился. Сильно. И она как-то настраивалась на него и ей приятны были его ухаживания, и Клавдия их с удовольствием принимала, и в интимных делах получилось у них здорово.
Но он потребовал расстаться с Марком. Жестко потребовал.
И Клава понимала, что это правильно и что не могло быть никак иначе по той простой причине, что Александр настоящий мужчина, с сильным целостным характером и правильными житейскими устоями.
Какой может быть близкий мужчина-друг рядом с его женой? С самого начала было понятно, что нет.
Вот и нет. Расстались. Оба с большим сожалением.
Год назад возник Володя.
Марк познакомился с ним на дне рождении Клавдии. Она тогда отвела Светлова в сторонку и строго-настрого предупредила не выступать и мужчину ее не трогать никаким образом. Он пообещал и сдержал свое обещание. Хотя Клавдии, да и всем остальным за столом, было совершенно очевидно, что сдерживаться Марку дается ох как нелегко. Извелся весь от каждого Володиного высказывания или тоста.
Ничего, потерпел.
Как и Володя, согласившийся терпеть присутствие Марка в жизни Клавдии, когда она растолковала ему про их глубокую и особую дружбу, понятно, что без подробностей, касающихся исключительно их с Марком тайн.
Володя, Володя.
Когда они встретились с Марком вторично, Клавдия упустила момент, не успев взять со Светлова никаких обещаний, и профессора понесло.
– Так вы, молодой человек, трудитесь менеджером? И что вы продаете? Ах, сантехнику… – с неприкрытой издевкой произнес он. – А для этого надо какое-то образование получить, чтобы этой сантехникой торговать успешно. Ах, вы топ-менеджер. То есть высшего звена участник. Извините, я не понял. То есть то же самое, но другими объемами: не штучно унитазом, а, скажем, сотнями за раз или тыщами.
И так далее, так далее. Но Клавдия быстренько утащила светило науки в сторонку, наваляла ему моральных тумаков и выставила за порог – езжай, мол, обратно, в Москву, над студентами нерадивыми издеваться.
Две недели не разговаривала, на звонки и СМСки не отвечала. Пока он все же не прорвался через эту блокаду со своеобразным извинением абсолютно в духе Марка Светлова:
– С унитазами, я, возможно, погорячился.
Максимум, что можно было от него ожидать в качестве извинения, и то, считай, великим достижением. И все – для него тема закрыта: извинился же, достаточно. Поэтому продолжал совсем другим, деловым тоном:
– Послезавтра на Нетребко билеты достали. Я за тобой заеду.
Так вот и прожили все эти годы.
А что теперь будет? Как сложится?
Клавдия печально вздохнула – как-нибудь обязательно будет, уляжется в какой-то новой реальности, устроится, жизнь-то продолжается – легко ли или тяжело, посмотрим, чего гадать.
Ладно. Хватит уже вспоминать до одури. И чего она так погрузилась в воспоминания! Вон даже толком не поспала, мысленно ругала себя Клавдия, обуваясь в прихожей.
Все. Пора делом заняться, еще тащиться в Переделкино это.
Она поднялась с недовольно скрипнувшей банкетки.
М-да, у них тут много чего скрипело, постанывало и вздыхало по-стариковски. В квартиру эту, в доме на Плющихе, в начале двадцатых годов въехал еще прадед Клавдии Кирилл Прохорович с женой, тремя сыновьями и всем своим скарбом, получив жилплощадь от нового правительства за особые заслуги и высокий чин.
Дед Клавы, Роберт, названный так в честь американского друга прадеда, коммуниста, родился нежданным «последышем», четвертым сыном накануне войны. Старший его брат погиб на финской войне в тридцать девятом году, двое средних, в первые же дни начавшейся Великой Отечественной ушли на фронт и тоже погибли. Остался только он, самый младший. Так и жили в этой квартире с дореволюционной антикварной мебелью, доставшейся от прадеда с прабабушкой. Ее, разумеется, берегли, реставрировали, когда находили или прикапливали для этого важного дела деньги, но она все равно скрипела, вспоминая былое, покашливала, жаловалась, но любила их всех и исправно служила.
С деньгами в семье Невских всегда было скромно, работали все, и дедуля с бабулей, до последнего, сколько могли, пока уж совсем сил не стало. Пока папа был жив, он старался изо всех сил заработать, обеспечить семью, даже машину купил – «Форд» – хоть и подержанный «Фордик», зато настоящей, родной сборки. Тоже раритет.
А после папиной смерти как-то сразу тяжко стало, и они приняли решение сдать квартиру. Плакали всей семьей, прямо ходили и плакали несколько дней подряд – сначала один не удержится, а за ним все остальные. Вроде успокоятся, друг друга поуговаривают, ободрят: «Все, все, куда ж деваться, ничего», и опять кто-то да пустит слезу. Но деваться и на самом деле было некуда – перевезли свой самый ценный антиквариат в «Поляны», обустроились там как-то, благо дом капитальный, тоже от прадеда доставшийся, но уже по линии бабушки Веры. Так и жили несколько лет.
Три года назад Клавдия нежданно-негаданно вдруг начала прилично зарабатывать, и семья, посовещавшись, решила, что девочке надо жить в Москве, у нее там теперь много работы, она часто допоздна задерживается, и добираться оттуда к ее авторам – тем, что в Подмосковье, – проще, да и пора ей жить отдельно.
Но столкнулись с одной проблемой – необходимостью хотя бы косметического ремонта квартиры после жильцов. Марк помог, дал денег, и не на какой-то условный и легонький ремонт а-ля помыли-побелили, а на серьезный, добротный и качественный.
Когда все было готово, Клавдию перевезли туда вместе с раритетной мебелью. Вот и жалуются теперь «старички», поскрипывая, что нет им покоя.
– Да что такое?! – рассердилась Клавдия. – Что меня пробило-то, остановиться никак не могу! – И приказала себе: – Всё, Клавдия Андреевна, хватит воспоминаний. Закончили.
Недовольно вздохнув, она быстро покидала в сумку косметичку, телефон и маленький зонтик, подхватила портфель с бумагами и поспешила на выход.
Клавдия запирала дверь, когда услышала, что кто-то неторопливо поднимается по лестнице у нее за спиной. Защелкнув второй, верхний, вечно немного заедавший, замок, она повернулась на звук шагов, заранее улыбаясь, намереваясь поздороваться – жили тут все дружно, – и обескураженно уставилась на человека, которого увидела, распахнув глаза от удивления.
– У вас очень необычный цвет глаз, – сказала женщина. – Поразительного оттенка, такая насыщенная зелень, прямо малахит. Очень загадочно и необыкновенно. – И поздоровалась: – Здравствуйте, Клавдия.
– Здравствуйте, мадам Карно, – растерянно ответила Клава.
– Благодарю, за longue me’moire («долгую память» – автоматически мысленно перевела Клавдия и только теперь сообразила, что они разговаривают на французском). За то, что вы меня помните.
Да? А вас можно забыть? Это как? Разве что посредством глубокой амнезии, вместе со всей своей остальной жизнью к лешей бабушке.
Француженка Анжели Карно с какими-то туманными русскими корнями, доставшимися от бабушки, и якобы поэтому прекрасно владеющая русским языком, предпочитала по возможности все же общаться на французском, а Клавдия входила в число людей, которые могли предоставить ей такую возможность.
Мадам Карно была совершенно необыкновенной, потрясающей женщиной недосягаемого мирового уровня – изысканно-утонченной, ухоженной до каждой отдельной волосиночки в искусственно-простой, баснословно дорогой прическе, и если и делала она так называемый «тюнинг», то настолько филигранно-виртуозно, что сохранялась видимость «естественности». На вид ей было можно дать не более двадцати пяти лет.
Великолепная, великосветская знаменитость, почтившая Россию своим присутствием лет эдак восемь назад. Она приезжала на пару-тройку месяцев, приняв несколько предложений кого-нибудь из верхов, чтобы побывать на самых изысканных мероприятиях наивысшего уровня, посетить балет и оперу, встретиться публично с самыми значимыми людьми страны, изредка благосклонно соглашалась дать интервью знаковым ведущим, во время которых она рассказывала в основном про других известных людей, с кем ей посчастливилось дружить, гениально уходя от конкретных вопросов о себе.
Года четыре назад Анжели решила написать книгу и отчего-то издать ее непременно в России. Клавдия, к тому моменту трудившаяся в ведущем издательстве страны, была назначена в группу редакторов, работавших над книгой мадам Карно как носитель языка.
Хотя почему мадам Карно Европа не подошла, как литературный плацдарм, – непонятно, но дело ваше, как говорится, нам же лучше. Книга вышла на русском языке под названием: «Жизнь не по-французски» и имела довольно большой успех. Мадам, судя по всему, это обстоятельство не сильно-то и волновало, она отбыла во Францию, перевела там книгу на французский, там сие литературное произведение так же не осталось без внимания и долгое время держалось на верхних позициях в рейтинге лучших продаж. А мадам Карно решила написать еще одну книгу, что-то вроде путеводителя по Франции для русской аудитории. Очень здоровская книга получилась. Прямо очень. И популярностью пользуется неизменной вот уже второй год.
И что, у Клавдии имелись варианты не узнать Анжели Карно?
Другое дело и вопрос: «Но что столь знаменитая, великосветская, утонченная, недосягаемая женщина делает в подъезде их дома? Ведь ей, за отсутствием лифта, пришлось подняться пешком на высокий третий этаж, и вот так запросто общается с Клавдией, восхищаясь цветом ее глаз?»
А мадам Карно, словно угадав немой вопрос девушки, сказала:
– Мадемуазель Невская, мне необходимо с вами переговорить по одному важному вопросу.
– Со мной? – вконец растерялась Клавдия.
– Совершенно верно, – подтвердила знаменитость.
– Но… – растерянно произнесла мадемуазель Невская и повела рукой в сторону запертой двери, – я не могу вас принять, у меня назначена другая встреча. – И выдохнула: – Простите.
– Я понимаю, – великосветски улыбнулась уголками губ мадам Карно, – у вас договоренность с госпожой Карелиной. Уж простите великодушно мое любопытство, но я навела о вас справки в издательстве и знаю, что вы сейчас работаете над ее мемуарами. Но, надеюсь, госпожа Карелина простит вам небольшую задержку, если я стану ее причиной.
– Думаю, что простит, – как-то моментално пришла в себя и успокоилась Клава.
А что, собственно, трепетать? Ну, да обалденная женщина откуда-то оттуда из высших сфер, и что? А и ничего. Ну сфер, так и бог бы с ними.
– В таком случае я приглашаю вас в кафе на чашку кофе. Тут у вас рядом с домом вполне приличное заведение.
Рядом с их домом приличных заведений пруд пруди.
Внизу на площадке у парадного ждал охранник мадам Карно, совершенно не шаблонный типаж – никакого черного костюма и бритой головы – крепкий, жилистый, движения скупые, плавные, светлые свободные брюки на ремне, рубашка-поло и льняной летний пиджак сверху, дорогая прическа и незапоминающаяся внешность. Он распахнул перед дамами дверь, а после того, как они вышли из подъезда, проследовал впереди и чуть сбоку от француженки. И в кафе держался так, чтобы прикрывать Анжели от взглядов посетителей, а когда женщины расположились за столиком, так и вовсе встал за спиной у мадам.
Такой добросовестный правильный охранник.
От кофе Клавдия отказалась, заказав себе свежевыжатый сок. Понятное дело, что мадам Карно сразу же узнали, как ни старался прикрыть ее сопровождающий, и кто-то даже сунулся было за автографом и попытался снять знаменитость на смартфон, но охранник как-то так встал, прикрывая хозяйку, что у граждан пропало всякое желание подходить. Столик, который они выбрали, стоял в небольшом стеклянном эркере, а мадам села спиной к залу, лицом к улице, охранник же так и остался стоять, закрыв их своей широкой спиной.
Заказ принесли почти мгновенно. Дамы отпили каждая свой напиток, и Анжели Карно, медленно поставив чашечку на блюдце, посмотрела в глаза Клавдии и, наконец, спросила:
– Скажите, Клавдия, вы знакомы с неким господином Лощинским Эммануилом Леонидовичем?
– М-м-да. – Подумав пару секунд, Клава поняла, о ком идет речь, но все же переспросила: – Адвокатом?
– Совершенно верно, – чуть кивнула мадам. – Насколько хорошо вы с ним знакомы?
– Ни насколько, – удивилась вопросу Клавдия. – Видела несколько раз и была представлена, не более. Господин Лощинский является адвокатом одного из моих мемуаристов, и когда мы работали с Константином Власовичем, Лощинский приезжал к нему по их приватным юридическим делам. Там нас и представили друг другу. И там же мы виделись мельком еще пару раз за время нашей работы с Константином Власовичем.
– И больше вы с ним нигде не пересекались и не встречались?
– Так-так-так, – задумалась Клавдия, припоминая. – Мы вот недавно совсем виделись. Мельком. – Она потерла лоб, вспоминая, и мимолетно подумала, что надо просто позвонить Марку и спросить: он всегда все про нее помнит, и тут же отмела эту глупую мысль.
– Да, – улыбнулась она, мысленно похвалив себя. – Точно, вспомнила. Позавчера, во вторник, я ездила на встречу с одним из фигурантов мемуаров Эльвиры Станиславовны, на которого она ссылается, так сказать, взять свидетельские показания по теме, чтобы он подтвердил или опроверг ее рассказ. Очень милый и интересный человек. – И она улыбнулась, представив себе того достаточно именитого старичка. – Угощал меня каким-то карельскими калитками, пирожками такими открытыми, которые сам печет, он ведь увлекается кулинарией. – Спохватилась, что ее куда-то не туда понесло: – Вот там я и встретила Лощинского. Дело в том, что Георгий Васильевич тоже является его клиентом, и у них были какие-то дела в тот момент, когда я приехала. Но он быстро собрался и ушел, отказавшись от чая и калиток. Вот и все.
– Скажите, Клавдия, передавал ли вам господин Лощинский какие-нибудь документы? – очень внимательно всматриваясь ей в лицо, спросила мадам Карно.
– Нет, – сразу ответила девушка. – Я к нему ни за какими документами никогда не обращалась. Да мы и не разговаривали, в общем-то ни разу, так, здоровались, и всё.
Мадам Карно перестала сверлить жестким взглядом лицо Клавдии и посмотрела в окно, о чем-то сосредоточенно думая.
– Хорошо, – вздохнула она и снова посмотрела на Клавдию, – мне придется спросить прямо: попадали ли вам в руки каким-нибудь образом документы и бумаги, имеющие непосредственное отношение ко мне?
– Нет, – в недоумении уставилась на мадам. – Совершенно определенно: нет.
Анжели Карно снова погрузилась в размышления. Клава ждала, чувствуя, что происходит что-то очень значимое, странное и, скорее всего, не несущее ничего хорошего лично для нее. Почему-то ей так подумалось и стало тревожно, вынуждая нервничать.
– До меня дошла не подлежащая сомнениям, достоверная информация о том, – заговорила Анжели Карно холодным, деловым тоном, – что в руки господина Лощинского попали некие документы, касающиеся моей персоны. Благодаря моим добрым знакомым в неких силовых структурах о появлении этих документов мне стало известно сразу же в тот самый момент, когда они оказались у адвоката Лощинского. Мои друзья, – тут она буквально на полсекунды запнулась перед словом «друзья», – наблюдали за Эдуардом Леонидовичем с момента передачи ему документов третьим лицом до момента его встречи с вашим свидетелем на его даче. Лощинский не имел возможности спрятать или передать кому-либо эти документы с момента получения до момента приезда на дачу к своему клиенту, где побывали и вы. Но мы не обнаружили бумаг ни у него, ни у хозяина дачи. Милый пожилой месье позволил моим помощникам обыскать весь его дом и прилегающую территорию и даже лично активно помогал в тщательных поисках. Но бумаги не нашлись. – Она посмотрела Клаве в глаза: – Остаетесь вы, Клавдия.
– А что говорит сам господин Лощинский? – спросила она, отчего-то вдруг испугавшись по-настоящему.
Так испугавшись, что внутри у нее все похолодело и шевельнулся малыш. Клавдия положила руку на живот, прикрывая его и успокаивая.
– Господин Лощинский… – улыбнулась ей Анжели холодноватой, светской улыбкой, – успел сказать, что даже толком не просмотрел бумаги, и в этот момент, когда наше сотрудничество только-только началось, с Эммануилом Леонидовичем случился сердечный приступ. И теперь он лежит в больнице в бессознательном состоянии.
– Это ваши друзья так… – спросила Клавдия, прежде чем сообразила, что делает.
Как там любит повторять Марк: «Логика дана человеку не только для того, чтобы объяснять свои поступки после их совершения, а в основном для того, чтобы думать».
Только думать у нее сейчас не очень-то получилось…
Анжели Карно посмотрела на нее с легкой укоризной.
– М-да, – согласилась с ней Клавдия, отводя взгляд в сторону, – не надо было это спрашивать…
– Это не то, что вы подумали, – успокоила ее с легкой ироничной улыбкой мадам. – У господина Лощинского на самом деле случился сердечный приступ. Но вернемся к предмету нашей беседы. – Я верю, что вы не видели эти документы, Клавдия, и не держали их в руках. Но каким-то образом они исчезли, и вы единственный человек в этой цепочке, у кого они могут оказаться. Я не знаю, как они к вам попали или попадут, может, господин адвокат придумал какой-то оригинальный ход, а мы его просмотрели, но мы будем продолжать искать. А вы… – задумчиво посмотрела на девушку француженка, – …давайте поступим с вами следующим образом…
Нет-нет, ни следующим, никаким иным образом Клавдия категорически не хотела, и совершенно не желала иметь какие-то странные и темные дела с мадам Карно, и напряглась, снова положив руку на свой чуть выпиравший животик.
– … Вы должны дать мне железное обещание, что, если обнаружите эти бумаги, немедленно передадите их мне. – И спросила мягким, почти нежным тоном: – Вы понимаете меня, Клавдия?
Она понимала, она все правильно понимала.
– Да, я понимаю, и даю. Обещание даю.
– Вот и хорошо, – вздохнула мадам Карно и, открыв свою умопомрачительной цены и дизайна сумочку, вынула оттуда серебряную визитницу, украшенную замысловатым вензелем, открыла ее с легоньким щелчком, достала картонку визитки и протянула Клавдии. – Это мои контакты. Сзади написан телефон, по которому можно звонить в любое время суток. В любое. Если вы что-то вспомните, узнаете или найдете документы – звоните сразу.
И защелкнула серебряную красоту, вернула ее в сумочку и предложила:
– Мой водитель может подвезти вас в Переделкино.
– Нет-нет, – испугалась Клава, – благодарю, но на метро и электричке гораздо быстрей добираться.
– Да, трафик в Москве сложный, – перейдя на тон легкой светской болтовни, чуть улыбнулась ей Анжели Карно, отпуская на свободу.
Пока отпуская.
То, что документов у Клавдии Невской нет, и она их в руках не держала и знать про них ничего не знает, было совершенно очевидно. Анжели давно владела искусством профайлинга и была серьезным физиономистом, распознавая безошибочно ложь, уклончивость и любую эмоцию человека, прекрасно определяя его мотивы, поведение и предугадывая поступки.
Эта девочка понятия не имела ни о каких документах и очень искренне удивилась появлению великолепной мадам Карно у дверей ее квартиры, даже оторопела от неожиданности – нет никаких сомнений в ее непричастности.
Анжели улыбнулась, удерживая перед мысленным взглядом лицо Клавдии. У этой девочки железный характер при всей ее внешней обманчивой хрупкости. Очень интересная, утонченная девушка, руки необыкновенно выразительные, голос такой… вкусный голос, чуточку шоколадный, но не до приторности, и глаза эти поразительные, надо же, малахитовые прямо.
Хорошая девочка, и язык очень правильный, чистый, не загрязненный сленговым мусором и американизмами, грамотный, явно кто-то в семье лингвист, и воспитывали девочку на чистейшем русском языке, да и сама она филолог.
И определенно беременна, все непроизвольно прикрывала животик и поглаживала его, успокаивая малыша.
Ах, как жаль, что она попала во всю эту историю, как жаль. Не хотелось бы…
Но как пойдет. Как пойдет. Посмотрим.
Естественно, что всю дорогу до Переделкино Клавдия думала только об этой неожиданной встрече и странном разговоре с мадам Карно.
Если честно, Клавдия труханула. Не так, чтобы прямо терять лицо и достоинство, и трястись, но все же, все же.
При всей светскости Анжели Карно, ее милой, дружелюбной и обманчиво-открытой улыбке, Клавдия всем своим нутром чувствовала исходящую от мадам опасность.
Раньше бы Клавдия с нетерпеливым любопытством и радостным азартом полезла бы в это загадочное дело, чтобы попробовать себя «в сыске», это же было одним из ее дарований, открывшимся в процессе работы с мемуаристами – она умела прекрасно добывать информацию и работать с ней, а тут такое – загадка, красивая и опасная.
Но сейчас Клавдия была целиком сосредоточена на своем малыше, и не то что рисковать не станет, а приложит все возможные усилия, чтобы оградить маленького от неприятностей и возможных напастей.
К генералу, что ли, обратиться, подумалось ей. Он и помочь сможет, если что, и уберечь. Или сразу к Василию?
Да, решила Клавдия, если она почувствует, что ей грозит что-то по-настоящему серьезное, она сразу же попросит помощи у Александра Ивановича или у Василия.
К Александру Ивановичу Знаменцеву Клавдия относилась как к двоюродному дедушке – то есть хоть и далекая родня, но любимая и такая же родная.
У них в «Верхних Полянах» было несколько участков, давно стоявших без хозяйского пригляда, хотя поселок и считался в какой-то мере престижным – природа тут уж больно хороша, прямо какие-то экологически счастливые места, и приобрести участок или дом было проблематично. Но имелось три дома, которые давно не посещали хозяева, с запущенными, заросшими бурьяном и сорняками участками.
Один из таких домов, с самым большим участком, куда вклинивался даже кусок леса, обнесенный забором, добротный, капитальный – первый этаж каменный, а второй – деревянный. Все веранды-террасы тоже деревянные.
Но как любое брошенное жилище, этот дом, быстро ветшавший без присмотра, казался Клавдии, рассматривавшей его порой из-за забора во время прогулок, совсем грустным, сродни еще крепкому, но уже незаметно увядающему грибу.
И вдруг в какой-то день все переменилось. Ворота на участок распахнулись, и понаехало всяких строительных машин и набилось горластых простецких мужиков-строителей с деловитым бригадиром во главе.
– Все, – сетовала соседка по участку, жалуясь бабушке Вере, – не будет больше отдыха и тишины. Загадят все окрест строительным мусором, испоганят бетоном. Сплошная беда.
Но беды не случилось, а ровно наоборот – строители почему-то занимались весь световой день своим непосредственным делом – то есть перестраивали дом, аккуратно, качественно, без пьяных валанданий по ночам, без криков и дебоша, а садовые бригады делали ландшафтный дизайн.
Буквально через четыре месяца, аккурат к первому сентября, дом блистал улучшениями-обновлениями от крыши до малого черного крылечка, дорожки хрустели розовой мраморной крошкой, на участке зеленела трава, кусты были подстрижены – словом, все преобразилось.
Все ближайшие по двум улицам соседи, в том числе и Невские, ходили, смотрели, «совали носы», расспрашивали о чем-то строителей, любопытствовали, одним словом.
А на следующий день поселился в доме новый хозяин.
Неугомонный, активный Роберт Кириллович снарядился сам и жену уговорил на знакомство – нагладился, напричипурился. Вера Михайловна от мужа не отставала: обрядилась в торжественное платье и украшения надела. Клавдия испекла свой фирменный пирог с тыквой, каперсами и зеленью, вкусноты необыкновенной, и старшие Невские, чинно и со значением, пошли знакомиться и представляться новому соседу.
И пропали.
Час нету, два, три, уж ко сну дело подходит, а их всё нет. Приходят – довольные, возбужденные, раскрасневшиеся.
– Наливочкой хозяин потчевал, – с удовольствием докладывал Роберт Кириллович, – собственного изготовления, хорошо угощал. – И поделился впечатлением: – Человек, у-у-ух…, человечище.
Человек «у-у-ух» оказался отставным генералом – на минуточку, внешней разведки! – Александром Ивановичем Знаменцевым – человечищем, вот точное определение дал дед.
С Робертом Кирилловичем они тут же стали лучшими друзьями на почве обоюдной любви к шахматному искусству, проникнувшись глубоким почтением и уважением друг к другу, да и в жизненном укладе, убеждениях и характерах было у них много общего.
Оба коренные москвичи, да еще и ровесники, одногодки – в детстве пережили войну, послевоенный голод и разруху, матери надрывались на работе, отцы – у кого репрессирован, у кого – погиб, и они сдружились глубоко, по-настоящему.
У генерала из родных только сын и его семья, которым он и оставил квартиру и дом в Подмосковье, а у Невских, считай, одни женщины, кроме деда. Сын Александра Ивановича в дипломатическом корпусе служит, внуки за границей живут, если раз в год кто навестит, то и ладно, то и радость, а так один и один, лишь домработница, да еще пара приходящих помощников.
Так что негласно взяли Невские генерала под семейный пригляд – соседи они же, считай, почти родственники.
Клавдия слушала Александра Ивановича, раскрыв рот, когда он, бывало, что-то принимался рассказывать из своей богатой событиями жизни, настолько ей было интересно с ним общаться и разговаривать – вот так слушала, слушала, и в один знаковый день ее внезапно осенило:
– Александр Иванович, вам надо обязательно, просто категорически обязательно написать и издать книгу своих воспоминаний!
И от избытка чувств, захваченная внезапной мощной идеей, аж ручки сложила замочком, к груди прижала, до слезы прямо ее проняло.
– Я не столь героичен, Клавонька, – посмеялся ее энтузиазму генерал.
– Вы героичны, поверьте мне, Александр Иванович, – настаивала Клава, – вы даже больше, чем героичны!
– Клавочка, – улыбался он, пытаясь отговорить девочку от эдакой заковыристой затеи. – Большинство эпизодов моей жизни находятся под грифом «совершенно секретно» и еще долгие годы будут под ним находиться.
– Да и наплевать! – горячилась Клавдия, убеждая его. – Уверена, что в вашей жизни захватывающих эпизодов и без этого грифа более чем предостаточно. Вот вы их и опишите. А еще интересных людей, с которыми приходилось общаться, встречи с ними! Это ж какой материал, какая история!
– Детка, я ж не писатель, – отнекивался Александр Иванович, все слабее сопротивляясь, давая трещину в обороне под горячим нажимом девушки.
– Я вам помогу! – заверила Клавдия.
– Иногда, Клавдия, – он посмотрел ей в глаза каким-то жестким взглядом, – правда бывает не нужна и даже весьма опасна, и уж точно не такой, чтобы тебе понравиться.
– Ничего, – приняла Клава и этот аргумент, – я понимаю, но такую правду мы и писать не станем. Зачем она нам?
И Александр Иванович согласился серьезно подумать над ее предложением и посоветоваться с товарищами, позволив себя почти уговорить. Наверное, потому что был полон сил, и ему было скучно, и куда-то надо было применить свой интеллект и нерастраченные силы, хоть он и работал еще немного – преподавал где-то там в засекреченных институтах и на курсах.
Несколько дней Знаменцев созванивался с товарищами и совещался по поводу поступившей, можно сказать, снизу инициативы и таки решился на авантюру, предложенную Клавдией.
Правда, при соблюдении нескольких обязательных условий, как то: первое – Клавдия берет на себя всю литературно-художественную часть работы, он только диктует ей воспоминания и предоставляет имеющиеся у него документы, второе – она обязательным порядком встречается с представителем Службы безопасности, он ее инструктирует, и девушка подписывает все необходимые документы о неразглашении и соблюдении тайны. Контора назначит человека, который станет на время их работы куратором от федеральной службы. Он будет обязан проверять их опус на предмет неразглашения закрытой информации, а также согласовывать встречи Клавдии с фигурантами, упомянутыми в литературном произведении, и непосредственную работу с документами и архивом.
Но это не условие, а скорее обязательный порядок работы подобного рода с человеком такого уровня и такой биографией, и с самого начала подразумевалось, что без тщательной проверки компетентными органами и без визирования рукописи книга в свет не выйдет.
А вот третий пункт условий вызвал между Клавдией и генералом затянувшийся спор:
– Поскольку ты пишешь эту книгу, а я лишь радостно предаюсь воспоминаниям, то гонорар за нее получишь ты, Клавдия.
И понеслось. Она ему: «С чего бы это я получу, и так не положено, поскольку работаю за зарплату», а он ей: «Я так решил, или никакой книги не будет».
Как не будет? Клавдия-то уже настроилась и завелась! Будет, еще как будет!
В общем Александр Иванович, не напрягаясь, в легкую сделал Клавдию на счет раз – профессионал.
Клавдия, до этого момента работавшая ответственным редактором, пришла с идеей мемуаров к своему непосредственному начальству, в сопровождении того самого куратора – кстати, умнейшего человека и весьма интересного мужчины лет сорока, настоявшего на том, чтобы она называла его Василием.
Их с Василием выслушали и тут же отправили к еще более высокому начальству, на уровне которого и было принято решение – мемуарам быть! А Клавдию перевели на должность «записчика», пожелали творческих успехов и придали ускорения, пообещав возможную премию, если все удачно получится с ее идеей.
Ей было необычайно интересно осваивать новое дело, слушать Александра Ивановича, работать в архивах с документами, встречаться с людьми, участвовавшими в его воспоминаниях. Пришлось многому учиться прямо по ходу работы, например добывать информацию, находить нужные справки, правильно выстраивать и задавать вопросы – оказалось, что от того, насколько точно ты сформулировал вопрос, зависит качество добытой тобой информации.
Ей еще и Марк сильно помог тогда, просто жестко натаскав правильно задавать себе вопросы и ставить четкую задачу, расставлять их по приоритетам, составлять алгоритм, выстраивать логическую цепочку событий, подтягивать «второстепенные, так называемые динамические переменные», как он их называл, то есть людей и косвенные источники информации, дела, имеющие отношение к основному факту, ведь любое событие определяет возникновение следующего, а тот, в свою очередь, влияет на последующие, которые и необходимо рассматривать.
Интересно, между прочим, было учиться у Марка, Клавдия тогда осознала в полной мере и поняла, насколько он талантливый, сильный и неординарный преподаватель.
Клавдия нырнула в эту работу затаив дыхание и так, погрузившись с головой, и провела ее до последней точки на последней странице и только тогда вынырнула и выдохнула восхищенно.
Но Александр Иванович – это же мощнейшая личность! И, разумеется, он владел высшим пилотажем во всем, что касается психологии человека и его поведенческих мотиваций: физиономист великий и психолог гениальный – Клавдию он «расколол» в первый же день работы, она и заметить не успела, как уже рассказывала ему про свою вечную боль и неосуществленную любовь – Марка Светлова.
Так и работали над книгой – Знаменцев все подшучивал над своим нежданным «писательством» и тягой к литературной известности:
– Клавочка, а ты в курсе, что чем дальше от источника событий, тем красочней врут слухи?
– Но мы же будем полагаться на вашу уникальную память, Александр Иванович, – с серьезным лицом отвечала ему Клава и хитро усмехалась, – ну и слухов подпустим, если понадобится, а как же.
Боже! Как же здорово им работалось! Они частенько хохотали, спровоцированные Александром Ивановичем, обладающим великолепным острым чувством юмора и самоиронии. Он был потрясающий, виртуозный рассказчик, и Клавдия порой, слушая, как он вспоминает какой-то красочный эпизод своей биографии, забывала все напрочь – и писать, и делать отметки и, чуть ли не открыв рот, зачаровывалась, буквально погружаясь в его рассказ.
А иногда работала автоматически, стараясь не выпасть из самого рассказа, и генерал, бывало, подшучивая над ней, произносил какую-нибудь известную цитату, приписав ее своему авторству.
– Ой, – терялась тут же Клавдия, – Александр Иванович…
– А ты внимательней, внимательней, – смеялся он, – я ж не Ираклий Андронников, чтобы слушать меня как чтеца сценического.
– Да, – кивала Клавдия и уверяла с твердой убежденностью: – Вы не Андронников, вы лучше. Но про цитату…
И он с самым серьезным лицом растолковывал барышне:
– А ты разве не знала, Клавдия, что яркая, хорошая шутка не стареет, а меняет автора? Причем всегда. И в этом нет ничего такого…
– Ну-у-у, – смущалась Клавдия, мучаясь, как же объяснить, что не может внести чужую цитату в текст от его лица…
И генерал, глядя, как та отводит глаза и мается стеснением, не выдерживал, запрокидывал голову назад и принимался хохотать от души, ну а Клава, поняв, что он очередной раз «развел ее» за излишнюю восторженность в его адрес и чрезмерное усердие, присоединялась к нему, осознавая, как тут блеяла овцой, и вот они уж вдвоем хохотали до слез.
Так и работали: Клавдия пишет, пишет, генерал диктует, диктует, вроде все в работе, и неожиданно в какой-то момент она обнаруживает, что они разговаривают уже о ее делах и жизни:
– Что, не дается тебе переубедить твоего Марка? – спрашивал Александр Иванович, по-отечески сочувствуя ей.
– Как говорят китайцы, – вздыхала Клавдия, – «сложно пожать руку, сжатую в кулак».
– Да уж, это верно, – соглашался он и вздыхал, сопереживая: – Как известно, тайная любовь всегда сильнее явной, что ни говори. Если, это, конечно любовь, а не желание владеть человеком.
– Марком невозможно владеть, он уже захвачен своим талантом, с ним можно только идти рядом, и если повезет, то взявшись за руки, – грустно усмехалась Клавдия.
– А на других кавалеров ты не пыталась обратить свое внимание? Ты же у нас вон какая замечательная девушка? – улыбался Александр Иванович своей особой мудрой улыбкой.
– Отчего же, очень даже пыталась, только… – разводила она руками жестом смиренного бессилия.
– Я понял, – кивал Александр Иванович, – как говорил Черчилль: «Мне много не надо, достаточно самого лучшего».
– Как-то так, – вновь вздыхала Клавдия и признавалась: – Нет, я пробую, не зацикливаюсь на Марке, встречаюсь иногда с интересными парнями и даже романы завожу, только все это ерунда на самом деле. Нет, я нисколько не страдаю, да и «рай и счастье» только с ним мне не «блазнится». Просто Марк, это Марк, трудный ужасно, заумный педант и полный пофигист в одном комплекте, такта ноль, привирать и держать в голове, о чем соврал, ему лень и напряжно, засоряет разум, как он говорит, поэтому он прямым текстом говорит правду, а умение выстраивать какие-то личные отношения – это вообще история про другого – не про него.
– Но ты его любишь, – понимающе улыбался ей Александр Иванович.
– Да, – легко призналась Клавдия. – Как говорится, незаменимых нет, есть неповторимые. А у меня такой вот неповторимый «драгоценный мой, единственный друг». – И вздохнула. – Так и тянется эта история.
– Ничего, – подбодрил ее Александр Иванович, обнял и пошептал на ухо: – Ведь, как известно, чем темнее ночь – тем ярче звезды. Все у вас с твоим Марком переменится, вот увидишь.
Наверняка, что-то да изменится, только вопрос как?
Может, так переменится, что и ну его, это изменение.
Но рано или поздно любое дело неизбежно заканчивается, так и их сотрудничество с Александром Ивановичем подошло к концу. И Клаве казалось, что несправедливо быстро, настолько ее увлекло это дело.
И, процитировав надпись из американского салуна времен Дикого Запада: «Не стреляйте в пианиста, он играет, как умеет!» – Клавдия вручила генералу макет книги.
И ведь получилась! И еще как получилась!!
Настоящий бестселлер, мемуары побили все рейтинги продаж.
Генерала Знаменцева принялись донимать СМИ, записывать интервью за интервью, издательство предложило ему рекламные поездки по крупным городам – одним словом, книга имела настоящий успех.
А вскоре к Клавдии обратились руководители того самого известного ведомства через бывшего куратора Василия с предложением поработать в столь же тесном сотрудничестве с еще одним отставным сотрудником их конторы, не менее легендарной личностью. И, встретившись с кандидатом в авторы, пообщавшись и посовещавшись с Александром Ивановичем, Клава согласилась.