Часть восьмая
Еще окончательно не проснувшись, не открыв глаз, Клавдия почувствовала невероятное спокойствие и какое-то тихое, радостное умиротворение. Наверное, ей снилось что-то необыкновенное, светлое и радостное…
Улыбаясь от ощущения этой теплоты и уюта, она открыла глаза и… увидела перед собой лицо Марка, внимательно рассматривавшего ее.
И только теперь почувствовала, что он обнимает ее одной рукой за талию, а на другой его руке лежит ее голова.
– Ты… – выдохнула она осторожно, – …как здесь…
– Ты стонала во сне, – нахмурив брови, ответил Марк, – и вскрикивала, и очень тревожно спала. Сначала я приходил и успокаивал, помогало ненадолго, потом мне надоело бегать туда-сюда, и я лег рядом.
– И что, я перестала стонать и вскрикивать во сне?
– Перестала, – подтвердил он.
И они посмотрели друг другу в глаза и…, и им показалось, что где-то высоко-высоко зазвучала еле уловимая музыка органа. Она смотрела в эти невозможные, поразительные темно-серые глаза, напоминавшие наэлектризованную грозовую тучу, готовую вот-вот ударить в землю ослепительной мощной и губительной молнией – и пропадала, тонула в них…
А он всматривался в ее невозможные, поразительные малахитовые глаза и чувствовал, как затягивают они его безвозвратно…
И их перенесло в прошлое…
Самая середина мая, Сочи.
В Сочи проходил большой международный научный форум, который запланирован на целую неделю. Событие знаковое, необычайно важное для всего мирового научного сообщества, и в первую очередь, разумеется, России, как площадки для встречи мировой научной элиты.
В рамках первоочередных вопросов, обсуждаемых на форуме, профессор Светлов сделает доклад по теме: «Ситуационные прогнозы основных глобальных вызовов в условиях локальных отрицаний».
Очень красиво, очень заумно и как-то совершенно непонятно с точки зрения обычного человека, но коллеги с большим интересом ждали анонсированного доклада. Аудитория, перед которой предстояло выступать профессору Светлову, состояла сплошь из известных и маститых ученых всего мира, экономистов, бизнесменов высшего ранга и чиновников мировой управленческой элиты.
Выступил профессор Светлов блестяще. Его доклад вызвал настолько большой резонанс, что, нарушая всякий регламент, Марк еще долго отвечал на вопросы с трибуны и был «захвачен» коллегами, когда спустился с нее. Выйдя из зала, он продолжал отвечать на вопросы, приняв участие в стихийно возникших дебатах и наскоро давая интервью сразу нескольким телевизионным каналам, причем разных стран.
В то же время он то и дело украдкой посматривал на часы, задумываясь о чем-то отвлеченном, чувствуя нарастающую потребность отстраниться от своего доклада, от напряжения и волнения, связанного с ним, и от его активного обсуждения, перевести дух и…. И для этого ему нужна была Клавдия.
Необходима. Прямо сейчас.
Нужно было срочно провести их обычную «психотерапию» – прогуляться и посидеть где-нибудь в совместном медитативном молчании. Он даже знал где – здесь в Сочи Марку и Клавдии приходилось уже бывать на научных собраниях, и не раз, и у них уже имелось «свое» облюбованное местечко, которое они обнаружили в первый же приезд, местечко, где практически не появлялись люди, а вид оттуда открывался прямо таки потрясающий. Далековато, правда, но можно и такси взять, а не идти пешком.
«Все можно, главное, добраться до Клавы», – с нетерпением думал профессор Светлов и все поглядывал и поглядывал на часы, отмеряя в голове – вот ее самолет приземлился, она без багажа – значит уже в такси, вот должна доехать до гостиницы, вот….
И сбежал самым банальным образом – как-то ужом просочился между пытавшимися задержать его коллегами, кивая на ходу и бурча что-то невразумительное, отдаленно похожее на смутное обещание из разряда: «Я подойду». Не врал, между прочим, ни разу – обязательно подойдет, вопрос лишь в том, когда.
Сбежал. И поспешил в свою гостиницу, в которой давным-давно, еще несколько месяцев назад, забронировал номер для Клавдии. Поселиться в Сочи в дни форума было практически невозможно не только в гостиницах любого класса, но и в частном секторе – настолько большим оказался интерес к этому мероприятию, и не просто в ученом мире, но и у бизнесменов, чиновников высшего звена, да и у обычных граждан, поскольку многие доклады будут представлены в открытом доступе и даже транслироваться на специальных каналах в прямом эфире, то есть для широкой аудитории, и билеты на них были распроданы задолго до начала самого Форума.
Клавдия подустала.
С утра успела поработать с бумагами, потом в аэропорт, самолет немного задержали, всего на полчаса, но накапливающееся напряжение усиливалось. В Москве дождь, а тут вышла из аэропорта – в другой мир, в другую жизнь – лето вовсю! Парит-жарит под тридцать градусов!
Пока добралась до гостиницы, пока заселилась, совсем сомлела и еле дождалась, когда можно будет наконец принять душ и смыть с себя вместе с усталостью и это накопившееся напряжение. До встречи с Марком далеко – у него доклад, потом обсуждения-прения, а это надолго, раньше позднего вечера его нечего и ждать. Вот и ладненько – значит можно поплескаться подольше.
Дверь в ее номер была не заперта, а открыта на небольшую щелку.
Водилась за Клавдией такая привычка – в номер войдет, сразу с порога осматриваться начинает и ручкой эдак небрежненько у себя за спиной – эть, как отмахнется, дверку вроде как захлопнет. А дверка та – э-э-э-э, лениво эдак прикрывается, но не до конца, и замок не защелкивается.
Сколько раз так уже было! Марк постоянно распекал Клавдию по этому поводу и бесконечно напоминал про то, что надо двери закрывать и проверять, что закрыла. Но это мало помогало – нет-нет, да и забудет закрыть дверь, как вот сейчас, может так и полдня проходить, не замечая.
Он заранее насупился от этой ее безалаберности, собираясь строго отчитать, раздраженно шагнул в номер, не преминув захлопнуть за собой дверь, и позвал строгим голосом:
– Клава!
Прошел через небольшой коридорчик в комнату и… и замер.
Она стояла возле кровати голая, мокрая и, подняв руки вверх, раскручивала полотенце на волосах. Услышав его голос, она резко обернулась.
Через распахнутую балконную дверь в комнату беспардонно ломилось розово-алыми лучами заходящее солнце, нежно озаряя нагое, мокрое точеное тело. Кожа светилась необыкновенным жемчужно-розовым светом, превращая женщину в нереальную, словно парящую над землей и обыденностью сияющую богиню…
Застигнутая врасплох, она замерла, так и продолжая держать в поднятых руках полотенце, из которого, как в замедленной съемке медленно-медленно падали мокрые сверкающие на солнце пряди волос…
И смотрели на него невероятные, широко распахнутые от неожиданности малахитовые глаза.
Время замерло и Марк почувствовал как стучит у него в груди сердце, как закипает кровь в паху.
И внезапно снизошло на него пьянящее озарение, что на самом-то деле нет и никогда не было, и не может быть у него никакого выбора, и не существовало никогда никакой иной возможности жить, дышать, двигаться, существовать, как личность, как мужчина, как человек, мыслить и быть без вот этой женщины, без полного единения с ней.
Не в состоянии разорвать нить между их соединенными взглядами, Марк неосознанно, в несколько огромных шагов, преодолел расстояние, разделявшее их, и, продолжая тонуть в ее глазах, начал нервно, стремительно раздеваться, буквально срывая с себя одежду.
И оставшись таким же нагим, как она, сделал последние полшага и осторожно, как величайшую драгоценность, медленно притянул, обнял и прижал к себе свою розовую богиню. И почувствовал ее всю телом, кожей, и от невыносимой мощи и яркости чувств, буквально обрушившихся на него шквалом, он прикрыл глаза, прижался лицом к ее макушке, глубоко с шумом втянул в себя ее родной, единственный на земле, дурманящий аромат и замер на какое-то короткое мгновение, переживая пронзительные, глубочайшие эмоции, которые потрясали его.
Он не осознавал и не помнил тот момент, когда, подхватив на руки, уложил на постель свою драгоценность – это лишние, не имеющие в те секунды значения подробности для него, для нее – последние мгновения разделенности.
И они целовались, потерявшись друг в друге, долго, продленно, забывшись и потерявшись, пока, разгоревшееся в них истинное желание не переплавило нежность, на устремленность вперед – туда, где они вместе, – и поцелуй и объятия стали яростными, сокрушительными, влекущими.
И Марк поднял голову, посмотрел ей в глаза и, удерживая этот светящийся любовью и желанием малахитовый взгляд, одним движением соединил их тела, войдя в нее до самого предела. И остановился.
И они замерли, переживая этот потрясающий момент полного единения, который ждали долгие годы, к которому шли все это время всеми своими устремлениями, своими потерями и приобретениями – и чувствовали, как соединяются, сплетаются окончательно их тела…
И сорвались, понеслись вперед, перешагнув некий невидимый барьер, что еще отделял их от полного и окончательного единения, и на самой вершине, которую они достигли вместе, их вышвырнуло в то медитативное пространство, которое они давным-давно соткали вдвоем, в котором и встретились их души…
Они не спали всю ночь. И не разговаривали – только смотрели в глаза друг другу и парили в их собственной вселенной, что сотворили давным-давно и в которую вошли окончательно и полно только сейчас. Они не могли оторваться друг от друга, перестать смотреть в глаза, перестать целоваться, гладить и осторожно дотрагиваться кончиками пальцев, впитывая всеми органами чувств новое знание друг о друге.
Они соединялись под величественную музыку, звучавшую в их головах, в их мире-пространстве – то неистово, исступленно, то непереносимо нежно.
Словно они умерли и родились заново, только совсем другими, измененными, не теми, что вошли в это пространство порознь.
И когда просветлело небо, они лежали на боку, тесно прижавшись друг к другу, наполненные, обессиленные, счастливые.
– Идем к морю, рассвет встретим, – своим потрясающим, сексуальным голосом, чуть охрипшим от всего пережитого и испытанного, предложил Марк.
Не сговариваясь, понимая и чувствуя желания и настроение друг друга, они ушли подальше по пляжу, туда, где не было людей, и, укутавшись в одеяла, которые прихватили с собой, смотрели на огненный шар солнца. А потом зашли голышом в розовую воду и поплыли.
Недалеко, правда, и недолго, все же еще холодноватая вода была.
Вернулись в гостиницу, рухнули на кровать и заснули.
Проснулись от того, что настойчиво пиликал чей-то смартфон.
– М-м-м, – отозвался Марк, не меняя позы.
Понятное дело, что пришлось Клавдии выбираться из его объятий и, кое-как разлепив глаза, ориентируясь на звук, разыскивать телефон, который в конце концов обнаружился в кармане брюк Марка, небрежно кинутых на кресло.
Смартфон она извлекла, отдала его Марку и поплелась в душ, раз уж все равно встала.
Когда Клавдия вышла из душа и осмотрелась, выяснилось, что Марка нет в номере, как и всех его вещей. Отыскав свой смартфон, Клавдия ему позвонила.
– Я проспал и пропустил утренний доклад, – ровным голосом сразу же объяснил Марк, проигнорировав принятую у других людей привычку, приветствовать. – Мне надо срочно на форум в конференц-зал. – И уточнил: – У тебя самолет в шесть вечера?
– Да, – подтвердила Клава.
– Я приду тебя проводить, – сообщил мужчина всей ее жизни. – Все, пока.
И отключился. Нормально. Все, как обычно. Марк – это Марк.
Клавдия подозревала, что и проводить-то он ее не сможет – все-таки профессор Светлов серьезно занят и увлечен важным делом, встречами, диспутами.
Ведь форум – на самом деле уникальная возможность встретиться с коллегами-учеными со всех стран, и это редчайшая удача.
Но Марк все же пришел, правда, только в гостиницу, чтобы попрощаться с Клавдией перед тем, как посадить ее в такси. Был напряжен, сосредоточен на каком-то мыслительном процессе, хмурил брови, не обнял, не поцеловал хотя бы в щеку и никаким иным образом не обозначил перемену в их отношениях или хотя бы те чувства, которые испытывал, и все молчал, пока она укладывала в сумку свои немногочисленные вещи и сувениры-подарки, которые купила, гуляя по Сочи днем без него.
Он проводил ее до такси, передал сумку водителю и, взяв в руку ладошку Клавдии, заглянул ей в глаза и сказал:
– Клав, того, что было у нас этой ночью, больше не повторится.
– Марк, ты что? – замерла в недоумении Клавдия. – Ты… – Она не могла поверить в то, что он говорит.
– Клава, – насупившись, строгим тоном внушал он ей, – мы оба поддались чувствам, мы не могли их преодолеть, нас же всегда сильно влечет друг к другу. Так бывает. – Он все смотрел, смотрел ей в глаза, стараясь втолковать свою мысль. – Это было… – на мгновение он сбился, но совладал с собой, – …не передать словами и не объяснить, насколько прекрасно и… кхм, – кхыкнул он перехватившим горлом, – это было. Но наша с тобой дружба и наши сложившиеся отношения надежней и сильней любой страсти. И я не хочу ничего менять. И не буду. И не намерен тебя терять. Поэтому между нами все останется, как и было прежде.
Она смотрела на него во все глаза, смотрела и смотрела.
Бесполезно что-то доказывать, пытаться ему объяснять свою точку зрения по этому поводу и свои желания, взывать к Марку, уговаривать, что-то втолковывать, когда он уперся, – дело пустое и совершенно зряшное.
Она и не стала, выдернула свою ладонь из его руки и отчеканила ровным, холодным тоном:
– Если ты готов выбросить и отказаться от того, что между нами произошло этой ночью, то ты идиот, профессор. Ты хоть понимаешь, что это ненормально? Ты серьезно, на самом деле думаешь, что после всего, что между нами случилось, после такого потрясения, что мы пережили вдвоем, возможно спокойно вернуться к прежним дружеским отношениям?
Он молчал. Стоял с напряженным лицом, сдвинув брови и прищурив глаза, недовольно сопел и молчал.
Клавдия, резко распахнув дверцу автомобиля, села на заднее сиденье и добавила:
– Не хочу тебя видеть. И дружить с тобой больше не собираюсь. Хватит, надружилась за десять лет по горло. Сам с собой дружи.
И с силой захлопнула за собой дверь. Такси отъехало от пандуса перед гостиницей, а Марк так и стоял и смотрел вслед увозящей ее машине.
Она летела в самолете и буквально умирала от горя!
Ей было так больно! Так невыносимо больно от этой его глупой, какой-то упертости и засевшей в голове идеи фикс. От ненормальной, какой-то вывернутой наизнанку логики, по которой они должны всенепременно расстаться, если станут интимно близки.
Бред полный!
И весь обратный полет Клавдию разрывало на части от мыслей об их соединении, всё длившемся и длившемся в ее воображении, мыслей, которые заставляли гореть изнутри и покрываться сладкими мурашками, и мучилась от какой-то ужасной вселенской несправедливости и обиды!
Так было плохо, что сердце болело весь полет.
И поймав себя на мелькнувшей предательской мысли, Клавдия горько усмехнулась – вот вам и расстались после близости, как ученый Светлов и предполагал! Прощать она его не собиралась – хватит, все, на самом деле хватит!
И напоминала себе бабулины наставления – обижаются только горничные.
«Ага, – саркастически соглашалась Клавдия и добавляла, – и брошенные женщины».
И эти уж если обиделись….
Две недели. Две недели она игнорировала звонки Марка, не отвечала на сообщения, не открывала ему дверь, когда он приезжал поговорить и звонил безостановочно в дверной звонок, грозно взывая к ее благоразумию, пока соседи не выставляли его из подъезда.
Она обижалась, она уговаривала и настраивала себя жить дальше без него, в общем все так же не собираясь его прощать.
Всё, как всегда, испортила опера. Или исправила, как посмотреть.
На пятнадцатый день ее противостояния позвонил дед Марка Валентин Романович.
– Клавушка, – радостно обратился он к ней, – завтра состоится концерт твоего любимого Андреа Бочелли, ты помнишь?
– Нет, – оторопела Клавдия, – не то что не помню, даже знать не знала, что он приезжает в Москву.
– Ну ты ж работаешь, оно и понятно. Так я чего звоню, Марк давно заказал билеты на этот концерт, и на тебя, разумеется, в первую очередь. Но сказал, что у вас возник какой-то небольшой конфликт, и ты можешь не принять у него билеты, вот и попросил меня передать тебе наше горячее предложение посетить это мероприятие совместно.
– Валентин Романович, – спросила Клавдия, вредничая, – а вы своему внуку не объясняли, что засылать человека, которому тот не может отказать, это называется манипулированием?
– Я так подозреваю, Клавушка, – хохотнул Валентин Романович, – что Марку это отлично известно, потому-то он и делегировал меня пригласить тебя на концерт.
– Конечно, я пойду, Валентин Романович, ну какие могут быть разногласия и обиды, когда Андреа Бочелли! Только вы своему внуку скажите, что общаться с ним я не намерена, пусть держится от меня подальше.
– Всенепременно передам, – пообещал дед Светлов.
Они и не общалась, хотя Марк было сунулся что-то сказать, но Клавдия пресекла все его попытки с ней заговорить, напомнив холодным тоном:
– Я все тебе сказала в Сочи, Марк. Больше общаться с тобой и поддерживать дружеские отношения я не намерена.
И все же позволила ему проводить себя домой на такси после великолепного концерта, наверняка под впечатлением от величия и красоты пережитых духовных потрясений, от неповторимого голоса Андреа Бочелли и гениальной музыки.
Наверняка. А то с чего бы? Она же решила. Но ехали молча, так ничего друг другу и не сказав.
И конечно, находясь под впечатлением от великого маэстро, Клавдия пустила этого несносного мужчину домой и напоила его чаем.
И… и – тяжелый безысходный вздох – провались оно все совсем! – смотрела на него и отчетливо понимала, что не может держать на него обиду, даже за дело, и расстаться навсегда бесповоротно тоже не может по очень простой причине – он часть ее души, ее жизни, ее вселенной.
Клавдия вспомнила, как однажды Александр Иванович, рассказывая о своей несостоявшейся из-за его непростой работы первой сильной любви по той причине, что девушка не хотела принимать реалии его службы, сказал:
– Понимаешь, Клавушка, ощущение собственной правоты несовместимо с любовью. Оно монтируется только с желанием обладать человеком, его принадлежностью тебе и соответственно с его подчинением твоим желаниям. А вот что касается любви, тут уж так: либо ты хочешь быть по-настоящему счастливым, либо правым.
Понимает она. Теперь понимает. Ну, вот обиделась до слез, и пытается что-то доказать этому невозможному, упертому в своей глупости мужчине и вообще отказаться от отношений с ним. Да? Да, именно так. И что?
Знаете, вот простой вопрос – и что?
Он перестанет быть таким, какой он есть? Нет. Никогда. Хорошо, она раз и навсегда уберет его из своей жизни и вообще перестанет с ним общаться. И что?
И у нее станет совсем другая жизнь, в которой не будет Марка Светлова со всеми его заморочками и ужасным, невыносимым характером. Будет какой-то иной мужчина, может, и муж, дети, работа, свои радости и печали, трудности и победы и годы, годы, годы, в которых уже никогда не будет настолько близкого человека, родной души, который слышит, чувствует ее на всех уровнях и понимает без слов так, как никто в мире. С которым у них есть великое единение на двоих, у нее не будет человека, который объяснит ей свои чувства математическим языком, и она поймет и услышит больше, чем если бы кто-то просто говорил о любви. Не будет самого близкого, самого преданного и родного друга, не будет целой галактики в ее жизни, без которой там черная дыра.
Огромной, невероятной, завораживающей галактики….
А предмет мучительных размышлений Клавдии молча лопал лимонное суфле, которое обожал, как ребенок, и которое Клавдия собственноручно готовила специально для него чуть ли не в промышленных масштабах.
– Спасибо за концерт, – холодноватым тоном поблагодарила она.
– Пожалуйста, – кивнул Марк.
Хотел было что-то еще сказать, но Клавдия жестом остановила его:
– Все, я устала, у меня был трудный день. Давай отправляйся домой.
Одно дело рассуждать о роли Марка в ее жизни и понимать всю бесполезность решений расстаться с ним раз и навсегда, другое дело, что спуску ему давать тоже уж совсем не стоит. Нечего.
И она еще не решила! Может, и бог с ней с галактикой по имени Марк Светлов!
Не решила.
Он уехал, осторожно попрощавшись и все всматриваясь в ее лицо. И как-то столь же осторожно и незаметно, слово за слово: «Ты как? – «Нормально, а ты как?» – почти все вернулось на круги своя. Не сказать, что вот они уже снова друзья-друзья и по часу могут болтать по телефону, рассказывая друг другу, как дела, как день прошел, что грустного-радостного-печального-веселого случилось, как бывало меж ними обыкновенно, но все же какая-то постоянная связь наладилась.
Ну а дальше у Марка своя непростая, суперважная работа и двадцатичасовая плотная загруженность, у Клавдии своя напряженная работа – сдача новой книги мемуаров, суета и волнения перед ее выходом. Не виделись, но созванивались каждый день и уже поговорить могли поживей, подольше и поделиться заботами и настроениями.
В июле справляли день рождения деда Романа Кирилловича. В «Верхних Полянах» собрались все друзья и близкие, в том числе само собой и Светловы, которым в этом году снять на лето дачу в «Полянах» не удалось, зато нашелся очень хороший вариант в другом поселке, в десяти километрах от Невских, так что частенько приезжали друг к другу – совсем же рядом, такси вызвали и фьюить, уже у друзей, всего десять минут. Было понятно, что и генерал Александр Иванович теперь уже член семьи, и Марк приехал (это обязательным порядком).
Отмечали замечательно – с богатым праздничным столом, установленным на лужайке, с украшенным шариками и плакатами фасадом дома, с шашлыками и грилем, с песнями под гитару. И танцевали – старшее поколение ставило танго и вальсы под любимых исполнителей тридцатых-сороковых-пятидесятых годов, младшее присоединялось к ним с неменьшим энтузиазмом.
Очень здорово все получилось – легко, радостно, душевно и как-то незаметно, на волне общей радости и по-настоящему удавшегося праздника Клавдия с Марком увлеклись разговором, забыв обо всем на свете.
Как ни любил и ни понимал Марк этого слова, но признал, что они откровенно соскучились. Прямо тонули друг в друге, не могли взгляд оторвать, погружаясь в их собственный, один на двоих мир – он рассказывал о делах, коллегах, известных ей, о новых идеях, о происшествиях с его беспокойными студентами, про своих учеников-любимчиков и их достижениях, а она увлеченно с интересом слушала, расспрашивала, потом поменялись ролями – Клавдия делилась своими впечатлениями о работе, о новом авторе, новом проекте, а Марк с не меньшим, чем она, интересом слушал, расспрашивал, давал дельные и неожиданные советы.
Шутили, хохотали, держались за руки, глаза в глаза, отрешившись от всего вокруг.
И тут появился незваный гость – хлопнула калитка, по дорожке прошагали чьи-то решительные шаги, и к столу вышел Володя с большим букетом цветов в одной руке и с габаритной коробкой, упакованной в яркую подарочную бумагу с непомерным каким-то зеленым бантом, в другой.
– Привет всей честно́й компании! – весело поздоровался он. – А я вот тут имениннику подарок принес, надеюсь, понравится!
Вера Михайловна и Лариса Вадимовна, хозяйки праздника, засуетились – куда посадить нового гостя, что предложить.
Марк посуровел и замолчал, замкнулся, а Клавдия.
Она вообще не поняла появления Владимира и для чего весь этот показательный парад-але, но терпела водворение свежего человека за столом, взбодрившего немного уже было расслабленную компанию, перетянувшего внимание на себя.
Володю она часа через полтора выпроводила, ответив на все его настойчивые вопросы и подтвердив еще раз принятое ею ранее решение.
И зачем приезжал?
А вот с Марком после появления Владимира поговорить им так больше и не пришлось. Старшие Светловы явно и заметно устали, не мудрено, они хоть и бодрые старички, но все же далеко за восемьдесят, а в празднике принимали самое активное участие: и танцевали, и гулять по поселку ходили, и насмеялись, наобщались, да и выпили винца. И Марк с родителями вызвали такси, загрузили в машину своих старшеньких и вскорости уехали, расцеловавшись с хозяевами и душевно попрощавшись.
И снова общение Марка с Клавдией свелось к короткой переписке в соцсетях и недолгим разговорам по телефону. Куда-то делась былая дружеская близость и легкость, и что-то безвозвратно изменилось и не налаживалось в прежнем, привычном режиме.
А потом он позвонил и позвал ее прилететь, а она первый раз за все эти долгие десять лет отказалась.
Они все смотрели и смотрели друг другу в глаза, пропуская через себя воспоминания о Сочи, о той их ночи и рассвете, которые безвозвратно изменили их отношения, как бы не пытался Марк вернуть все в прежние рамки.
Иногда бывает так, что один поступок, одна ночь – и вся твоя жизнь навсегда переменилась. И уже невозможно вернуть все назад и что-то исправить – поздно! То, что случилось с тобой, перевернуло все твое сознание, наполнив воспоминаниями о событии, открыв какое-то иное ви́дение, понимание мира.
Это как попасть в аварию на дороге – вот ты ехал себе, ехал – хорошо! Солнышко светит, птички чирикают, зелень по обочинам пышная, красота! Музычка в динамике, ты подпеваешь, настроение замечательное, ни тебе пробок, ни тебе трудного трафика – загородное полупустое шоссе – и ты летишь, довольный, счастливый, думаешь о своих делах, что-то планируешь: вот приеду и сделаю то-то, а потом надо сделать вот это.
И тут с проселочной дороги вылетает грузовик на бешеной скорости и тебе в бок! Все!
Ничего не исправить, не вернуть, не переиграть! И не имеет значения, отделаешся ли ты сумасшедшим испугом или получишь серьезные травмы, – все, пошла совсем иная жизнь.
Одна ночь – и другая жизнь; как ни пытайся вернуть прежнюю – не получится. Потому что Клава стала другой. Они оба стали другими.
Они оба теперь наполнены знанием и телесной памятью своего единения и как это было у них!
– Клава, – серьезным сосредоточенным тоном заговорил Марк, – я проанализировал ситуацию и пришел к однозначному выводу, что этот твой Леша…
– Володя, – привычно поправила она.
– …вам с ребенком не подходит для жизни никак, – столь же привычно проигнорировал он ее уточнение. – Нам всем он не подходит.
– Почему? – спокойно спросила Клавдия.
– Да потому! – вспылил Марк, сразу же раздражаясь. – Потому что он совсем другой человек! Вот как мы будем воспитывать и растить ребенка, что-то ему объяснять о жизни, если его отец продает унитазы!
– Но кто-то ведь должен и унитазы продавать, – резонно заметила Клава, – не всем же науку двигать. И Володя хороший человек и очень даже достойный мужчина. И между прочим, он не торгует унитазами, а работает топ-менеджером на крупном предприятии, производящем сантехнику.
– Да я не оспариваю, что кто-то и сантехнику должен производить и продавать, и вполне уважаю всякую профессию. И допускаю, что этот твой… что он хороший человек и вполне себе достойный мужчина. Но нам с ребенком он никак не подходит.
– Марк, – попыталась что-то сказать Клавдия.
– Нет, подожди! – снова перебил он ее. – Послушай меня, я должен объяснить. Этот человек, пусть он сто раз замечательный, и прекрасный, и достойный мужчина, не спорю, но он не подходит нашей семье. У него совсем другой мир, другие законы его развития, восприятие жизни отличное от нашего, даже юмор у него другой, вернее, полное его отсутствие.
– Марк, – предприняла Клавдия еще одну попытку остановить его красноречие.
– Дай мне договорить, – потребовал он.
– Может, мы встанем с дивана, и ты договоришь? – предложила Клавдия.
– Сначала я договорю, а потом мы встанем, немного осталось, – не согласился он и продолжил: – Так вот, проанализировав все это, я решил предложить тебе… – Марк посмотрел на нее долгим, сосредоточенным и немного напряженным взглядом. – Клава, давай пусть этот ребенок будет мой. Наш с тобой.
Она какое-то время внимательно изучала выражение его лица и спросила:
– И как ты себе это представляешь?
– Просто. Будем жить вместе, ты, я и малыш, – изложил он свой план и добавил: – И все наши конечно же.
– Прекрасно. А спать мы с тобой тоже будем вместе или по-прежнему останемся друзьями? А, Марк?
– Нет, – очень серьезно заявил Марк.
– Что «нет»? – недовольно переспросила Клава. – «Нет» – мы не будем спать вместе и любить, или «нет» – не останемся просто друзьями?
…и именно в этот момент по никем еще не отмененному закону подлости и совершенно по-киношному не вовремя затренькал телефон Марка, лежавший на журнальном столике рядом с расстеленным диваном.
– Не бери телефон, ответь мне! – возмущенно потребовала Клавдия.
– Я сейчас… – пообещал ей Марк и, сев рывком, сразу же ответил звонившему.
Клавдия медленно втянула в себя сколько могла до упора воздух, задержала дыхание, прикрыв глаза, и, резко выдохнув, решительно поднялась с дивана и направилась в ванную комнату.
«Так что нет-то?!» – негодовала она, с остервенением начищая зубы.
С ума сойдешь с этим Марком Светловым!
Когда она проходила из ванной в кухню, он все еще продолжал разговаривать с кем-то по телефону, отдавая распоряжения суровым начальственным тоном и расхаживая при этом по комнате из угла в угол.
Ну и пусть, злилась на него Клава. Нет, ну кому понравится: «Он нам не подходит, у него другой мир», – передразнила она мысленно Светлова, а у тебя, значит, прямо всем мирам лучший мир на свете!
Провел с женщиной совершенно потрясающую, великую ночь любви, такой любви, от которой вы оба теряли сознание, вместе переносились в иную реальность – и на следующий день струхнул, – ай, ай, только не это, замените расстрелом! Нам нельзя, нельзя! Исключительно дружба на все времена – етить коромыть – чистая дружба спасет нас от расставания!
И так она все распаляла себя мысленным ворчанием, пока готовила завтрак.
– Мне надо в Центр, там какая-то ерунда с данными, – заявил Марк, входя в кухню.
– Сегодня суббота, – напомнила ему Клавдия, старательно сохраняя спокойный тон и медленно помешивая варящуюся в кастрюльке кашу.
– Но данные надо обрабатывать, – объяснил он.
– Понятно, – кивнула Клава, – то есть поговорить нормально нам не удастся, я правильно поняла?
– Овсянка? – потянул носом Марк. – Класс! Больше полугода не ел твоей овсянки. Я вернусь из Центра, мы сядем и спокойно все обсудим. Обещаю. Все, я в душ.
– Охо-хо, – смиренно вздохнула Клавдия ему вслед.
Овсянка, которую она варила, на самом деле была одним из любимых блюд Марка. Наверное, лет шесть назад Клавдия редактировала книгу известной французской писательницы, которая много лет прожила в Шотландии. И так неожиданно получилось, что Клавдия с ней встретилась, когда та приезжала в Россию. Они коротко пообщались, но Клава, не удержавшись, спросила, что делает мадам, чтобы находиться в такой великолепной форме. А та, посмеявшись, ответила:
– Не верьте никому, когда они кокетливо уверяют вас, что прекрасно выглядят только благодаря своим генам, позитивному настрою и занятиям спортом. Все это «merde» (фигня – мысленно автоматически перевела с французского словечко Клава). Все мы неизбежно стареем, это нормальный процесс, а молодые не по возрасту лица и подтянутые тела по большей части результат прекрасной пластической хирургии и современной косметологии. Если вы живете в ладах со своим возрастом, но хотите ему немного помочь, чтобы чувствовать себя энергично и долго быть здоровой, питайтесь правильно, ходите с наслаждением пешком, общайтесь с интересными людьми, улыбайтесь, хотя бы назло врагам, и оставьте проблемы других людей решать им самим, даже если это ваши близкие и любимые родственники.
И она рассказала Клавдии рецепт правильной и на самом деле уникальной по своим целебным и питательным свойствам овсяной каши.
Во-первых, это никакой не «Геркулес» ни за что и ни разу! Это необработанные, а просто очищенные от оболочек зерна овса. Их долго варят исключительно на воде, без соли вообще, вода-овес – все, при этом постоянно помешивая. Доводят до готовности и только тогда добавляют по желанию соль, мед или сахар-молоко.
Клавдия пошла дальше и стала замачивать овсяные зерна на ночь, утром сливала воду, тогда каша варилась быстрей и была, как ей казалось, вкуснее. Вот как-то так.
Каша сварилась, чай был заварен в большом керамическом чайнике, и Клавдия заканчивала накрывать на стол аккурат к тому моменту, когда Марк вышел из душа.
Осознав сей факт, когда выставляла на стол последнее блюдо с нарезанным сыром и хлебцами, она снова саркастически хмыкнула в свой адрес – за эти года они настолько изучили характеры, привычки и пристрастия друг друга, что даже такие мелочи, как горячий завтрак к его приходу из душа, происходили у нее сами собой, на подсознательном уровне.
– О-о-о! – Марк вошел в кухню и сразу сел за стол, принюхавшись к пару, поднимавшемуся над большой плошкой с кашей. – Давно мечтал о твоей каше.
– Приятного аппетита, – чинно пожелала ему Клавдия.
Какое-то время ели молча, но тут она вспомнила о своих делах и поднялась из-за стола.
– Ты куда? – конечно же спросил Марк.
– Витамины в сумке, а она в комнате, – пояснила Клава.
– Подожди, – придержал он ее за руку, – сядь.
Поднялся сам и быстрым шагом вышел из кухни, вернулся с какой-то небольшой упаковкой в руке, которую и протянул ей:
– Вот, держи. Теперь будешь принимать эти.
– Марк, – поразилась Клавдия, рассматривая упаковку и читая название и ингредиенты. – Это очень хорошие европейские витамины для беременных, дорогие, конечно, но очень качественные, их трудно достать и купить. Я вот не смогла. Ты где их взял?
– У врача.
– У какого врача? – ошарашенно посмотрела она на него и спросила, насторожившись: – Ты заболел, что ли, Марк?
– Я не заболел. – Он налил чаю в свою и ее чашки из большого чайника, поставил тот на место и объяснил: – Я созвонился с Князевым. Помнишь такого?
Сосредоточенно нахмурив брови, призадумавшись, Клавдия коротко крутнула головой – нет, мол, что-то не припоминаю.
– Егор Дмитриевич, который трансплантолог известный, мы с ним…
– А-а-а, – вспомнила Клавдия, – тот, с кем вы на каком-то съезде пытались математическую модель трансплантации почки составить. Кажется, в Стокгольме? Года три назад? Тебе эта идея тогда необычайно понравилась. У него, кажется, трое детей, два мальчика и совсем маленькая девочка, ты мне говорил как-то. Правильно?
– Точно, только не в Стокгольме, а в Берне. И не три, а два с половиной года назад. Когда ты сказала про беременность, я позвонил ему…
– О, Марк, рад тебя слышать! – искренне обрадовался Князев, когда Светлову удалось-таки поймать того между операциями и обходом больных. – Ты, как я понимаю, по делу?
– Да, Егор Дмитриевич, извини, – покаялся Марк и задумчиво спросил: – Почему так получается, что с людьми, которые нам близки, необычайно приятны и интересны, мы пересекаемся только по делу и из-за каких-то проблем, ты не знаешь?
– Отчего же. – По его голосу Марк понял, что Князев улыбнулся. – Знаю. Вот ты сколько часов в сутки работаешь?
– Ну-у-у, – протянул Марк, задумавшись.
– Вот и я «ну», – хохотнул Егор, – жена все посмеивается, спрашивает: «Князев, когда ж мы дочку успели сделать, если тебя никогда нет дома, а когда есть, ты спишь мертвым сном или обдумываешь новый ход операции».
– М-м-да, – согласился Светлов.
– Так ты по какому делу? Заболел кто, или пристроить кого из родных-знакомых на операцию надо?
– Да упаси господь! – открестился от такой перспективы Марк. – Я спросить хотел, проконсультироваться, можно сказать. У меня девушка беременна, – и отчего-то пожаловался мимоходом: – Летать вот на самолетах отказывается.
– Поздравляю, – со всей серьезностью произнес Князев, – во-первых, что беременна, а во-вторых, что девушку ты себе для этого дела правильную нашел. Сейчас принято на такие мелочи, как беременность, не обращать особого внимания, подумаешь, лечу куда хочу, делаю, что хочу. А то, что полет – это резкие перепады давления и повышенный уровень естественного давления в салоне, пересушенный искусственный воздух, резкая смена климата, а взлеты-посадки это вообще стимуляция, как при абортировании, и что это все опасно не только для ребенка, но и для самой барышни, никто не думает. А потом удивляются, почему у них ранний варикоз и деформация органов таза, и трудные беременности на грани выкидыша, и слабые детки рождаются.
– Да? – поразился Марк. – Это так опасно? – и тут же испугался, что Клавдия чуть не полетела к нему. – А я не знал.
– Опасно, особенно на определенных сроках. Какой у твоей девушки срок?
– Не знаю, – растерялся Светлов, понятия не имевший о таких тонкостях беременности.
– Однако, – хохотнул Князев.
– Я про другое хотел спросить, – поспешил переключить внимание друга Марк. – Мне нужна консультация хорошего специалиста, чтобы он мне подробно объяснил, что сейчас для нее лучше. Сколько гулять, что есть, какие препараты принимать. Ты можешь посоветовать мне достойного, проверенного специалиста. Не пустого со званиями, а…
– Я понял, – перебил его Князев. – Записывай: Саркисова Амира Ашотовна. – И он продиктовал ее рабочие координаты и все телефоны. – Она гений, лучший акушер-гинеколог по вопросам патологической беременности и родам в Москве. Все самые передовые инновации и достижения в области вынашивания и рождения ребенка только у нее. Я позвоню ей сейчас, порекомендую тебя, а ты перезвони сам где-то через часик.
Таким вот обычным для нашей страны и проверенным веками способом – через знакомых и рекомендации и «замолвленное слово» на следующий день Марк попал на прием к Амире Ашотовне, которая, выслушав его, задала в свою очередь тот же загадочный вопрос, что и накануне Князев:
– Какой у нее срок?
– Не знаю, – терялся на этой сплошь женской, пугающей территории Марк, старавшийся даже краем глаза не смотреть на жуткие плакаты в кабинете великой акушерки.
– Ну, что ж вы так, папочка? – пожурила акушерка с доброй улыбкой. – Ну хоть предположительно? – и уточнила: – Вы ведь предполагаете, какой срок у вашей жены?
– Она мне не жена, а друг, а срок не предполагаю, – чистосердечно признался профессор Светлов.
– Ну хорошо, – чуть поджав губы, пряча иронию, мягко проговорила Амира Ашотовна. – Пойдем другим путем. У вашего друга живот уже виден?
– Ну так…
Он представил перед своим мысленным взором образ Клавы. В тот момент, когда она сообщила ему о своей беременности, была она одета в длинную до пола и достаточно широкую юбку и обтягивающую маечку, и Марк мимолетно заметил, что, кажется, Клава поправилась, и ей идет, а то она всегда такая тоненькая.
– Так, – снова повторил он и жестом показал нечто похожее на оглаживание мяча, – немного да, есть, заметно. Не то чтобы выпирало, но есть. – Он изобразил что-то непонятное в районе талии: – И здесь так… прибавилось.
– Хорошо, будем условно считать, что около пяти месяцев.
Последующий час она долго и достаточно подробно отвечала на все вопросы Марка, список которых – разумеется! – он составил заранее. Многое растолковала и от себя, без наводящих и дотошных вопросов Светлова. Записала на понедельник Клавдию к себе на прием и в конце их беседы сказала:
– Поздравляю вашего друга с тем, что она ждет ребенка. Но узнайте точный срок и позвоните в регистратуру, чтобы они отметили в карте приема.