Часть девятая

– Ты специально ходил к известному врачу-гинекологу, чтобы разузнать, какие меры необходимо соблюдать для того, чтобы беременность протекала благополучно и ребенку было хорошо? Чтобы получить рекомендации? – поразилась Клавдия.

– Ну да, я же должен знать, что необходимо делать и как за тобой ухаживать, когда ты в таком состоянии, – небрежно пожал плечами он, не понимая ее преувеличенного удивления.

За рассказом о посещении врача Светлов успел доесть кашу, выпить чаю с бутербродом из правильного хлебца, авокадо и сыра и теперь чувствовал приятную сытость.

– Спасибо, было очень вкусно, – поблагодарил он за завтрак, поднялся, прошел к мойке, собираясь вымыть за собой тарелку с чашкой, и тут вспомнил: – Да! Так какой у тебя срок? Надо в регистратуру позвонить и отметить в твоей карте.

– Восемнадцатая неделя, – постным тоном оповестила Клавдия.

И начала мысленный отсчет: раз-два-три…

Марк кивнул и снова развернулся было к мойке – четыре-пять… – открыл он кран – шесть-семь… – собрался поднести тарелку под струю воды.

Семь секунд понадобилось профессору Светлову, чтобы произвести в уме расчеты, сопоставить и осмыслить факты.

На восьмой секунде он резко развернулся к Клавдии, продолжая держать в руке тарелку, и обескураженно произнес:

– Это мой ребенок! – И, не сводя с Клавдии сверлящего негодующего взгляда, медленно поставил на столешницу тарелку. – Это мой малышок! – И переживая момент полного осознания факта своего отцовства, поразился: – Я же чувствовал, что это родной мой малыш! Вот прямо чувствовал, знал наверняка!

Клавдия молчала, смотрела на его потрясенное выражение лица и изо всех сил старалась сдерживать расползающуюся на лице улыбку.

– Почему ты сказала, что ребенок от этого… – резко переключился на другую мысль Марк.

– Воло… – попыталась напомнить она, но он раздраженно перебил, повысив голос.

– Я помню, как его зовут! – негодовал все больше и больше профессор Светлов. – Почему ты сказала, что это его малыш?

– Я такого не говорила, – спокойно возразила Клавдия. – Ты почему-то сразу же решил, что Владимир и есть его отец. Меня ты не спрашивал, а сам, как я понимаю, и мысли не допускал, что отцом этого ребенка можешь быть ты.

Марк задумался на пару мгновений, видимо, вспоминая их разговор, а с памятью у профессора… ну это мы знаем.

– Да, – посмотрел он на нее, – ты не говорила. – Он резко закрыл кран, в три больших шага подошел к сидевшей на своем месте Клавдии и склонился над ней, сверля взглядом. – Почему ты не сказала мне, не разубедила в этом моем заблуждении?

– А должна была? – ответила Клавдия, твердо глядя прямо ему в глаза. – Ты ведь очень умный, профессор. Настолько умный, что, если бы присуждали Нобелевские премии в области математики, ты бы непременно ее когда-нибудь получил. Вот и подумай, почему я не стала тебя разубеждать. Может, потому что мне за десять лет осточертел весь этот бред, на котором тебя заклинило, про невозможность интимной близости между нами и семьи? А может, я опасалась, что ты еще чего оригинальное удумаешь, лишь бы не быть со мной в полной мере? А может, потому что поняла, что ты настолько боишься любви, что придумал сделать вид, будто не было той ночи, и от страха даже мысли не допустил, что этот ребенок может быть твоим?

Он вдруг нагнулся, ухватил ее за предплечья, поднял рывком со стула, прижал к себе – нежно, осторожно, но крепко поцеловал в голову и произнес тихим, проникновенным голосом:

– Все, все, прости. Прости меня. Я идиот.

Первый раз за все время, которое она его знала, он попросил у нее прощения прямым текстом – честно, искренне, до конца, до самого своего дна попросил.

– Десять лет, – всхлипнула Клавдия и повторила: – Десять, Марк.

– Да, – согласился он, – десять.

– Ты так испугался того, что между нами произошло? – осторожно спросила Клавдия, прижимаясь щекой к его груди.

– Наверное, – признался он, – Это… больше, чем жизнь. Это даже перенести трудно, настолько невероятное единение мы пережили. Я очень часто во сне оказываюсь снова там, в том номере гостиницы и вижу тебя сияющую, залитую розовым солнечным светом и ощущаю потрясающую мощь наших чувств.

– Да, – согласилась Клавдия, разделяя с ним переживания того дня.

Постояли, обнявшись, на одном дыхании, чувствуя друг друга. И вдруг Марк задал настолько неожиданный вопрос, что Клавдия не сразу и сообразила, о чем он спрашивает:

– А как же твой Володя этот? Что ты ему сказала про малыша?

– Володя? – пораженно переспросила она.

– Ну да, этот твой…

– А как он может быть? – все недоумевала она. – Наверное, хорошо. Не знаю. Мы расстались с ним давно. Еще в начале апреля. Вернее, я рассталась, а он считал, что не расстался и еще долго пытался со мной поговорить и что-то там обсудить. А обсуждать было нечего.

– Он поэтому тогда приехал на день рождения Романа Кирилловича?

– Ну, да, – кивнула Клавдия и спросила в свою очередь: – А твоя Валерия? Вы как с ней?

– Никак, – усмехнулся Марк, – прилетел из Сочи и сказал сразу, что мы расстаемся. Не мог я с ней после нас, после того, что пережил с тобой. Да ни с кем уже не мог.

– А со мной боялся, – подсказала Клава.

– Да. По инерции, – вздохнул он покаянно и признался: – Все произошло так неожиданно и так… что я подумал, что после такого ты точно сбежишь от меня и надо как-то тебя удержать. Наверное, от потрясения так подумал, слишком все это было…

– Ничего, – подбодрила она его, – ничего. – И поделилась неожиданно пришедшей на ум мыслью: – А может, кто знает, от того, что десять лет мы шли к этому соединению и что-то такое важное не растратили в себе, друг в друге, в близости своей, у нас так потрясающе получилось. Не знаю, как объяснить. Словно мы перестали быть порознь, а стали одним целым.

А он прижимал ее к себе, гладил тихонько по спине и целовал короткими, нежными поцелуями в маковку. Клавдия откинула голову назад, чтобы видеть его лицо, и улыбнулась со светлой грустью.

– Французы утверждают, что только такая любовь и есть настоящая, вызревшая, как вино, которая прошла процесс молодого, бурного брожения, устояла во всех этапах выделки и холоде подвалов, пережила все испытания и потери и обрела себя. Они называют это: «L’amour est comme le destin» – «любовь как судьба», – перевела она. – Такая взрослая любовь, которая уже не любовь, а судьба.

– Ты всегда была моей судьбой, хоть взрослая, хоть мелкая зелень двадцати лет, и я всегда это знал, – улыбнулся он ей. – Все очень просто на самом деле: ты формула моей жизни. И была ею с самого начала.

– Это что-то новенькое, – усмехнулась Клава и потребовала: – Поясни.

И вот на этом важном моменте, когда были сделаны самые тихие, самые истинные, откровенные признания, вызревшие, как то самое выдержанное вино, прозаически и гадски-подло затренькал смартфон в кармане у Марка. Кто бы сомневался!

– Не-е-ет, – воскликнула Клавдия.

– Я тебе потом объясню, – пообещал он и посмотрел на экран. – Это из Центра, мне надо срочно ехать. – Он коротко поцеловал ее в лоб и ответил на звонок: – Да?

Все, он уже был не с ней, и не с воспоминаниями о той их бесподобной ночи, и даже уже не под впечатлением от ошеломившей его новости о ребенке, а в своем Центре всеми своими мыслями и устремлениями.

Минут через десять, полностью собранный, с портфелем в руке, Марк заглянул в кухню, где Клавдия, назло всем и иже с ними профессору Светлову, большой столовой ложкой лопала прямо из пластмассового контейнера лимонное суфле, запивая это удовольствие чайком – эдакий протест обстоятельствам.

– Тебе нельзя много сладкого, а сахар совсем уберем из твоего рациона, малышу это вредно, да и тебе, – походя, заметил профессор, перед тем как дать основные наставления.

Клавдия картинно закатила глаза, изобразив бессилие – понятно! Все пропало, жизни не будет! Марк получил консультацию ведущего специалиста по занимавшему его вопросу, сто пудов этим дело не ограничится – он перелопатит горы литературы по животрепещущей проблеме. Теперь он изведет ее бесконечными наставлениями на тему, что ей можно и полезно, что рекомендовано и обязательно к исполнению, а чего нельзя, вредно, противопоказано и бяка, фу, брось и ай-яй-яй, и указаниями, как надо жить-дышать-ходить-спать.

Пропала Клавдина жизнь!

– Так, – командовал тем временем профессор, мало обращая внимания на ее ужимки и гримасы, – я ухожу, буду… Не знаю, когда, но буду. Ты не вздумай никуда уходить.

– Куда, например? – уточнила Клавдия.

– В свою квартиру конечно же, – напомнил Марк. – Это может быть опасно, к тому же там полный бардак. Я поговорю по этому поводу с начальником нашей службы безопасности. Думаю, он что-то посоветует, поможет и, скорее всего, возьмет тебя под охрану.

– Да не надо меня под охрану! – испугалась Клава. – Зачем?

– Затем, – очень информативно пояснил профессор Светлов, подошел, обнял одной рукой ее за талию, крепко, но коротко поцеловал в губы и довольно улыбнулся. – У тебя вкус лимонного суфле. Очень вкусно. – И не удержался, ну не мог он, честное слово, удержаться, тогда бы это уже был не профессор Светлов. – Больше не ешь, вам с малышком сладкое только натуральное: фрукты, мед.

– Ма-а-арк, – простонала Клавдия от бессилия и послала его подальше: – Иди ты… в Центр.

– Иду, – усмехнулся он.

Конечно, она поплелась провожать его в прихожую, а он, обуваясь и проверяя бумаги в портфеле, все давал и давал на ходу еще какие-то наставления несколько занудным, преподавательским тоном.

– И последнее, – подчеркнул Марк, строго посмотрев на Клавдию. – Садись и начинай вспоминать тот день, когда встретилась с Лощинским. Прямо по минутам вспоминай. Пользуйся ассоциативной памятью: запахи, звуки, может, какая-то мелочь или глупость запомнилась, вкус и цвет. Сиди, вспоминай и записывай. Я вернусь, посмотрим вместе твои записи и поработаем над ними. Все. Я пошел.

И, прогремев дверным замком, вышел из квартиры и побежал вниз по ступенькам, не дожидаясь лифта.

– Да-а-а, пропала спокойная жизнь, – провожая взглядом удаляющуюся по лестнице вниз фигуру Марка, тяжко вздохнула Клавдия.

Но потакать его менторским замашкам и прямо кидаться исполнять его наставления Клавдия не собиралась, хотя практически всегда следовала его рекомендациям. А чего не слушать-то, если любой вопрос, любую проблему Марк изучал досконально, сопоставляя факты, собирая подробные данные, проводил глубокий анализ и только после этого выдавал результат в виде готовых рекомендаций. Он существовал в пространстве точной науки и научного подхода к решению проблемы любого свойства, как научной, так и бытовой.

– А потому что нечего! – несколько воинственно проговорила она.

А что? Имеет полное право послать его куда подальше, ведь так ни о чем они и не договорились, ничего окончательно не выяснили и никаких решений не приняли. А Марк Глебович откровенно сбежал, с удовольствием воспользовавшись поводом уехать в разлюбезный его сердцу Центр, где без него прямо, можно подумать, наступил апокалипсис.

Поэтому вредничаем и не простили его еще, и вообще куда захочу, туда и пойду, а хоть бы и домой, там, кстати, убирать-переубирать до морковкиного заговения, после любопытных злодеев.

– Ладно, – тяжко вздохнула Клавдия, – в одном профессор Светлов прав: надо заняться делом и, наконец, разобраться с этими идиотскими чужими бумагами и отделаться от навязчивого внимания мадам Карно.

По примеру Марка, Клавдия подтянула к себе так и лежавший со вчерашнего вечера на журнальном столике оранжевый блокнот, в котором он делал записи, слушая ее рассказ, полистала, рассматривая, что он там написал, ничего не разобрала в этих стрелочках-вопросиках, кружочках и обозначениях, перелистнула на чистую страницу, взяла ручку и застыла над белым листом.

Итак. Вопрос номер один – где бумаги? Записала.

Посмотрела на запись и поняла, что это полный бред. Можно подумать, от того, что она написала вопрос на бумаге, на него как-то быстрей найдется ответ.

Ладно. Клавдия откинулась на спинку дивана, который успел сложить Марк, чему она не удивилась ни разу – порой в стремлении к порядку Светлов в своем педантизме доходил до крайности. А порой, когда полностью погружался в решение какой-то никак не поддающейся задачи, устраивал вокруг себя сплошной хаос из бумаг, блокнотов, записочек, в которых тем не менее присутствовала только ему известная упорядоченность, и категорически нельзя было сдвинуть с места хоть один клочок мятой бумажонки, иначе это нарушало весь стройный «порядок» под загадочным названием: ход его рассуждений. Тут же стояло несколько ноутбуков, работающих одновременно, лежали раскрытые математические справочники и таблицы, пустые грязные чашки из-под кофе и чая, погребенный под бумагами пульт от телевизора, а портфель вообще валялся под ногами посреди комнаты…

– Ну, что такое! – возмутилась Клавдия. Что она все о нем да о нем-то!

Так, хватит, пусть профессор любезничает со своей Марусей Стахановной, кстати, названной Марусей с легкой руки Клавдии, которая посмеялась, что в жизни Марка образовалась еще одна близкая женщина, очередная Маруся, только железная, а отчество Стахановна уже его ребята из группы добавили.

Нет, ну что за дела-то! Хватит, на самом-то деле!

От раздражения Клавдия резво поднялась с дивана, побродила бесцельно по комнате, сходила в прихожую и принесла оттуда старый папин портфель, в который она сунула свой ноутбук, когда впопыхах собиралась в разгромленной квартире.

Охо-хо, еще и квартира, опечалилась Клава, там же предстоит делать грандиозную генеральную уборку. А кто любит наводить генеральную уборку? А?

Нормальной хозяйки нет, потому что это ужасно долго, дотошно до каждого потаенного уголочка и места и столь же утомительно.

Так, все! У нее дело. Вернее, дело у Анжели Карно, а у Клавдии головная боль и непонятный напряг из-за чужих тайн. Ну не из-за светлых же на самом деле, за светлые дела никто не станет подозреваемого в причастности гонять, как хомячка по аквариуму. Типа: отдайте мою грамоту от правительства, она дорога мне как память – и квартиру обыскивать, пока хозяин на работе в поисках грамотки пропавшей, так, что ли?

Ну что ж. Начнем с самого начала. А что считать началом?

Пожалуй, примем за отправную точку встречу Клавдии со свидетелем Смирновым Георгием Васильевичем, вернее, с их предварительной договоренности об этой встрече.

Ну с этим проблем не возникло никаких, Эльвира Станиславовна сами соизволили позвонить старому другу и просто уведомить непререкаемым тоном:

– Жора, завтра к тебе приедет девушка, которая занимается книгой моих воспоминаний. Ответишь на все ее вопросы. – И царственно распорядилась: – Смело можешь рассказывать всю правду.

Вот за этой «смелой правдой» Клавдия и собралась ехать на следующий день.

И так удачно совпало, что Георгий Васильевич жил по тому же направлению Подмосковья и по той же железнодорожной ветке, на которых располагались «Верхние Поляны», только дальше от столицы. И Клава с большой радостью отправилась вечерком домой к своим.

Конечно, они ее ждали и наготовили всяческих вкусностей, даже слезу пустили старики от радости, словно не виделись бог знает сколько, а не на прошлой неделе.

Засиделись за столом, все наговориться не могли, уж и поужинали, и чаю напились, уж и самовар давно остыл и ночь настала, а они все разговаривали.

Когда Клавдия еще в конце июня объявила родным, что беременна, радости не было предела – старики плакали от счастья, мама все прижимала дочку к себе и целовала, поздравляли, строили планы: как, да когда и что надо срочно сделать-отремонтировать, какую мебель переставить – ребенка растить будем только здесь! А где еще? Не в Москве же загазованной.

Только здесь, на природе, в чистоте и на натуральных продуктах.

И, смех сплошной, – лишь перед тем, как разойтись спать, дед вдруг вспомнил:

– Постойте, девоньки! А отец-то у нас кто?

Немая сцена. Все трое потрясенно уставились на Клавдию, а та посмотрела на всех поочередно, переводя вдумчивый взгляд с одного на другого, взяла да и отмахнулась:

– Не важно.

– Да и правильно, – согласился Роберт Кириллович. – Какая разница, кто папаша, ребенок-то наш.

На том и порешили. Казалось бы. Но каждый раз, когда Клавдия приезжала, нет-нет, да кто-нибудь из родных мимоходом поднимал вопрос об отцовстве. Вот и в тот ее приезд не удержалась мама, но легко, с иронией, в виде шутки.

Посмеялись и… в очередной раз остались без ответа.

Не могла отчего-то Клава им рассказать про них с Марком, сама не понимала почему, может, потому что между ними все так и осталось не выясненным? Бог знает, какой-то такой заклин с ней случился.

Впрочем, никто особо и не настаивал – нет, так нет. И на самом деле, какая разница – ребенок-то наш.

Так, отвлеклась. Продолжим.

Утром завтракали всей семьей – Клавдию собирали, словно она отправлялась в командировку за тридевять земель, а не в поселок в тридцати километрах от «Полян». Она все посмеивалась, а бабуля совала ей пирожки в сумку – перекусить, день-то долгий, рабочий, когда еще нормально пообедаешь, а тут чаек, пирожок…

Стоп!

Пирожки! Ну, конечно! Как она могла забыть?!

Это все Марк виноват! Да потому что… Виноват, короче, и все!

С ним она еще разберется, а вот с делом!

Итак, пирожки. До пирожков Вера Михайловна попросила Клавдию отвезти в Москву ее старинный фотоальбом.

– Это для Киры, – поясняла бабуля, – моей одногруппницы, ты ее помнишь?

– Ну ба, ты спросила, – упрекнула ее Клавдия.

– Да, – согласилась та, – тебе было лет пять, когда Кира приходила к нам в гости. В молодости-то мы с ней крепко дружили, но потом, как водится, у каждой своя жизнь… Ну не важно. Кира решила что-то там устроить вроде встречи одногруппников, тех, кто еще живы, у нас же есть очень выдающиеся ребята. Теперь, уже дедушки и бабушки, конечно…

Альбом надо было передать той самой Кире. Большой, пузатый альбом в потертой кожаной обложке, в центре которой красовалась репродукция картины про героические будни советских рабочих на каком-то морском промысловом предприятии, где среди бухт с сетями, коробами для улова, громоздящимися на пирсе, с прикайтованным к нему рыболоведческим баркасом беседовали о чем-то работница в кожаной куртке, строгой юбке и сапогах, с красным платком на голове, повязанном по-пролетарски назад и, видимо, бригадир в брезентовом плаще и кирзачах. Из серии трудовые будни.

Альбом категорически не желал помещаться в портфеле, значительно превышая его габаритами. И мама предложила сначала полиэтиленовый пакет, но бабуля возразила, что это не эстетично, и принесла декоративную льняную сумку с толстыми веревочными ручками несколько пляжного вида. Лариса Вадимовна указала на этот пляжный дизайн, дамы спорили, а Клавдия, уже почти катастрофически опаздывавшая на нужную электричку, просто торопливо затолкала альбом в сумку.

Бабуля спешным порядком сунула туда же в сумку пакет с пирожками, Клавдия уж и спорить не стала – бегом, бегом!

Сумка! Вот точно же сумка!

Куда она потом делась-то?

– Вспоминай, вспоминай! – подбадривала себя Клава.

Так. Когда она приехала к Смирнову, совершенно определенно сумка была при ней, Клавдия еще накинула ее веревочные ручки на ручку портфеля, так оказалось удобней нести.

Дальше. Портфель и свою дамскую сумочку она прихватила с собой в комнату, куда ее провел Георгий Васильевич, а эту полупляжную с какой-то художественной цветочной аппликацией оставила в коридоре. И она там стояла все время…

Точно! Точно! Мог он в нее сунуть бумаги? Мог, мог, еще как мог! Лощинский выходил встречать ее вместе с хозяином, когда Клавдия позвонила в калитку, хозяин прошел к воротам отпирать, а адвокат остался стоять на веранде у входной двери. Он еще взял у нее из рук портфель и сумку, поухаживал, так сказать. А когда адвокат уходил и Клавдия со Смирновым вышли из комнаты его проводить, он суетливо все пытался застегнуть свой портфель в прихожей. Так, может, это он…

Вполне вероятно. Очень даже вероятно. Только где же та сумка-то, а? Клавдия за эти дни про нее и не вспомнила ни разу!

«Вспоминай!» – приказала она себе. Так, вот ты уходишь от Смирнова, он тебя провожает – сумка с тобой? Вот прихожая, он говорит что-то веселое… Над чем вы смеялись? Над фотографией его восемнадцатилетнего – худого-худого, брюки на нем висят, маечка такая… да, точно. Дальше. Дальше ты прощаешься, и он берет со столика в прихожей и передает тебе твою сумку! Точно! Она ее чуть не забыла, это он вспомнил и отдал!

Да. А куда она делась потом?

Домой-то Клавдия пришла уже без нее. Дальше…

Она поехала в Москву и пошла в издательство, ей надо было поработать с текстом.

Так. Издательство.

Разумеется у Клавдии имелся свой стол в общей редакторской комнате, но, поскольку она редко появлялась на рабочем месте, в основном занимаясь со своими авторами у них дома, да в архивах и учреждениях, то коллеги давно приспособились использовать его как дополнительный плацдарм для складирования бумажных кип. Вы хотя бы отдаленно представляете, какое количество бумаг громоздится на столе ответственного редактора?

Не Монблан, конечно, но где-то около того. И каждый из редакторов мечтает как-то разгрести эти свои завалы и хоть немного освободить рабочее пространство, а Клавдия… Когда она придет, вот тогда и уберем.

Вот она и пришла.

А за столом не то что работать – сесть невозможно. И народ, жалуясь и вздыхая, принялся разбирать залежи бумаг.

Сумка совершенно определенно в тот момент была у Клавдии с собой. Она еще достала из нее пирожки, потрясла ими победно, приглашая желающих перекусить, девчонки быстренько организовали чай, и они посидели, попили чайку с домашними бабушкиными пирожками.

Так. А сумка? Из издательства Клавдия ушла без нее, потому что четко помнит, как доставала ключи перед дверью квартиры и уронила портфель. Только портфель, никакой сумки уже не было.

Значит, она осталась в издательстве? Так выходит?

Клава зажмурилась и прикрыла лицо руками, сосредоточившись и стараясь вызвать в памяти картинку.

Вот она достает и демонстрирует пирожки, сумку даже положить некуда, Лида забирает стопку своих бумаг, и Ольга свою стопку… Так. Клава садится на кресло и….

– И кладу сумку в щель под столом! – победно прокричала Клавдия и триумфальным жестом воздела руки к потолку и повторила: – Под столом!

У них такие столы офисные с выпендрежным дизайном – столешница на железных ножках, а к ней прилагаются две тумбы с ящиками на колесиках, которые закатываются и устанавливаются по обе стороны под столом, и между столешницей и тумбами остается расстояние сантиметров десять.

Народ туда что только не сует – от безобидных фантиков от конфет и батончиков до всякого замысловатого и не сильно одобряемого начальством барахла. Клавдия вот засунула пляжную сумку, чего уж теперь приукрашивать стеснительным «почти» – пляжную и все дела, со старинным альбомом с тружениками моря на обложке.

Который там себе и лежит до сих пор, позабытый напрочь.

Ну, а как не забыть-то? Если именно в тот момент, когда она работала над текстом, позвонил Марк, сообщив, что взял билет и ей надо срочно лететь к нему, а она первый раз в жизни ему отказала.

А потом пропал – не звонил и сообщения никакого не присылал. Разумеется, Клавдия только об этом и думала. А когда наконец появился и она сообщила, что беременна, он почему-то решил, что отец ребенка – Володя.

Между нами идиот вообще-то, хоть и профессор. Или потому что профессор – идиот?

А потом исчез на два дня – и тишина, словно и нет его вовсе, сбежал до канадской границы! А что она должна была думать? Вот она и думала.

Какой там на фиг альбом для бабушкиной подруги с тружениками моря? Какая сумка? Вы о чем? Когда тут жизнь, можно сказать, рушится.

Ладно, проехали. И что теперь?

Теперь самый главный вопрос – сумка, предположим, нашлась, а вот есть ли в ней те самые злополучные документы – вопро-о-ос. По логике, которую так любит профессор Светлов, получается, что должны быть именно там, а вот…

– Надо проверить, действительно ли эти дурацкие бумаги там, – ответила сама себе Клавдия.

Идти так идти.

И она принялась торопливо собираться, по ходу размышляя – позвонить, сказать Марку о своей догадке или сначала самой удостовериться, а потом уж советоваться с ним? И советоваться ли вообще.

И в самый последний момент, когда уж стояла у входной двери, Клавдия вспомнила, что сегодня суббота. Ну суббота и что? Да, собственно, даже и хорошо, значит, в редакции никого не будет, а это очень неплохо – при ее-то загадочных делах лишние случайные свидетели ни к чему.

– Какие свидетели, Клава, – проворчала она. – К чему они там тебе? Совсем уже заигралась.

Поворчала, да и пошла, а куда деваться?

Дом, в котором проживал профессор Светлов, относился к категории достаточно элитного жилья и поэтому усиленно охранялся. Он был окружен высоким ажурным забором, ограждавшим довольно обширную околодомовую территорию. Попасть внутрь можно было через запертую на электрический замок калитку или через въезд со шлагбаумом, рядом с которым в будке сидел охранник.

Выезд с территории сразу за шлагбаумом буквально через пять метров упирался в тротуар, отделявший его от проезжей части одной из вечно загруженных улиц близ центра Москвы.

Клавдия махнула охраннику, сидевшему в будке, тот нажал кнопку у себя на пульте, отпирая боковую калитку.

Клава, поблагодарив его кивком головы, прошла вперед. Она практически ступила на тротуар, когда внезапно почувствовала неизвестно откуда взявшийся приступ почти животного, мгновенного страха, и ей пришло четкое понимание, что вперед идти нельзя – ни в коем случае нельзя!

И в последний момент подчиняясь этому неосознанному внутреннему наитию, Клавдия не перенесла вес тела на ногу, уже занесенную для следующего шага, а как-то неуклюже меняя траекторию, шарахнулась влево.

И через удар сердца, практически в тот же момент, даже не услышала, а почувствовала стремительное движение сзади… Тело среагировало раньше, чем сформировавшаяся мысль проскочила через сознание – на одном рефлексе, на чьем-то спасительном вмешательстве!. Словно кто-то свыше, может, Ангел-хранитель, толкнул ее назад, и она, чтобы не упасть, по инерции отступила на два быстрых шага.

И в ту же секунду мимо нее пронесся огромный джип на какой-то дикой скорости.

Время словно залипло в патоке, став тягучим и бесконечным, и Клавдия с ужасом смотрела, как медленно и неотвратимо-страшно, обдавая ее горячей струей рассекаемого на скорости воздуха, проплывает мимо в каких-то сантиметрах от нее лоснящийся черный бок джипа-убийцы, и так же медленно-тягуче она поворачивает голову, провожая его взглядом…

Миг! Как щелчок.

И время вернулось в свое обычное течение. И Клавдия почувствовала, как съеживается перепуганный малыш у нее в животе, как забарабанило сердце от ужаса, как заныли легкие от того, что она задержала дыхание.

– Ничего, ничего, – положила она руку на живот, успокаивая малыша. – Ну что ты испугался, маленький? Все у нас хорошо, все хорошо. Вот видишь, мы с тобой какие молодцы, не полезли под машину. Не бойся, мой хороший, мама тебя в обиду никому не даст. Мама за тебя горло перегрызет. – И все гладила, гладила его и произносила какие-то слова утешения, сама уж не понимая, что говорит.

И услышала сзади чей-то перепуганный голос.

– Вы как?! – прокричал какой-то мужик, внезапно оказавшийся рядом. – Вас зацепило?!

– Нет, не зацепило, – достаточно спокойно ответила она, сама сильно поразившись своему странному спокойствию.

– Ну… – громко выругался мужик русско-народной экспрессивной лексикой, и вдруг извинился: – Простите, дамочка, но ведь… – И повторил матом все, что уже сказал об этом джипе, а потом с негодованием спросил у Клавдии: – А разве нет?

– Полностью с вами солидарна.

– Да достали они уже, мажоры эти дебильные!

И тут она сообразила, что это охранник из будки, что он видел, как на нее чуть не наехали, и прибежал сюда на помощь. А охранник, словно услышав ее мысли, принялся успокаивать и заверять:

– Вы не переживайте, девушка! У нас тут камеры везде, все зафиксировали, и номера его видно, как родные.

Он выскочил на тротуар, посмотрел в ту сторону, куда умчался внедорожник, и вдруг радостно потряс кулаками:

– А вон он доездился, придурок, до столба! Припечатался с дури-то! Надо полицию вызвать, протокол они составят и ваши показания возьмут. Как положено. А вы в суд с ними, пусть заплатят!

– Мне сейчас некогда, я потом дам показания.

– Ну, что вы, дамочка, – попенял охранник, – так нельзя, он вас чуть не убил, а вы потом… Как так?

– Я сделаю это вечером, – заверила его Клавдия и предложила: – Я сейчас вам оставлю свои данные, да вы их и так знаете, я у вас тут постоянным гостем записана.

– Знаю, профессора Светлова родня, – кивнул охранник.

– Вот вы полицию и известите, – распорядилась Клава каким-то таким тоном, что охранник спорить не рискнул и свое возмущение придержал при себе, только кивнул, соглашаясь.

Клавдия не стала смотреть, куда там врезался этот джип – не будет она смотреть и думать об этом не будет. Если это ее попугать хотели ребята мадам Карно, то пусть хоть поперемрут там оба или поодиночке, сколько там их у нее насобиралось.

Но что-то подсказывало ей, что этот бешеный автомобиль не имеет к француженке ровно никакого отношения. Да зачем, с чего? И глупо получается, не логично ни разу – знать Клавдия ничего не знает, документы не нашла, с чего бы ее давить?

А раз так, то она подумает об этом потом. И подумает, и пожалуется Марку, и потребует справедливого возмездия за то, что ее и малыша так страшно испугали. Но это будет потом.

Почему-то происшествие настолько разозлило Клавдию, придав ей какой-то холодной злости, что захотелось немедленно разобраться с французской мадам и послать ту как можно дальше. И так послать, чтобы у той никогда даже мысли не возникало о Клавдии Невской.

Сумка лежала там, где она ее положила. И альбом с тружениками моря остался нетронутым. С замиранием сердца Клавдия приподняла альбом… и увидела простую дешевую папку серого неприметного цвета из твердой, такой кондовой, пластмассы с резинками-держателями на углах.

Вздохнула глубоко в своей привычной манере и стала рассматривать документы.

Когда она дочитала и перевернула последний документ в папке, желание ерничать у нее напрочь пропало.

Все было очень, очень серьезно. Настолько, что стало реально страшно, до холодных мурашек.

То, что она прочитала, бомба из разряда тех, что взрываются без внешнего шумового эффекта, но имеют куда более разрушительные последствия.

Эти документы…

За такие дела голову простреливают сразу, без предварительных ласк. Или даже с ними, что еще хуже…

Господи боже! Как же так она оказалась в этом абсолютно чужом для нее мире! Как блоха какая на гребешке!

Как так-то?

Ладно, ладно судорожно соображала Клавдия, успокаивая себя, надо понять, что делать. И делать так, чтобы из всего этого выйти целой и невредимой, без тяжелых последствий.

Первым порывом Клавдии было схватить телефон и набрать Марка.

Но в последний момент палец застыл над экраном смартфона…

«Подожди, подожди!» – остановила она себя, вспомнив вдруг генерала Знаменцева и его ровный, спокойный, ироничный голос, которым он рассказывал ей банальные истины про смартфоны и гаджеты, про все их скрытые функции и возможности.

И резко положила телефон на стол. Если звонить кому, то лучше генералу.

Так, стоп! А почему бы не отдать сразу эти бумаги мадам и дело с концом? Что она, прирежет Клаву, что ли, за то, что она их нашла? Или как это у них называется? Закажет ликвидацию? А на кой?

Так в чем, собственно, вся ценность информации, содержащейся в этих документах? Она, конечно, бомба и до хрена чего может разрушить и наделать еще тех дел, но…

Но, как известно, любая бомба убийственна, лишь когда она взрывается в нужном месте и в правильное время. А вот с этим-то как раз дела у мадам Карно обстоят самым что ни на есть наилучшим образом.

Или в данном контексте – самым наихудшим для нее.

Все дело в том, что известнейший российский олигарх Ираклий Граничевский, много лет твердо входящий в двадцатку самых богатых людей планеты по версии журнала «Форбс», несколько месяцев назад сделал мадам Анжели Карно предложение выйти за него замуж.

Мадам Карно, как и положено женщине, знающей себе цену, прыгать от радости не принялась, а пообещала подумать и удалилась в свою резиденцию в Каннах. Где, видимо, и думала месяца полтора, после чего благосклонно приняла сделанное ей предложение.

Три месяца назад состоялась официальная помолвка, которую предваряло подписание детально оговоренного и юридически закрепленного брачного договора, состоявшего из какого-то бесчисленного количества пунктов. По настоянию Анжели помолвка проходила в тесном кругу родных и самых близких людей, достаточно скромно, без шумного освещения в СМИ, хотя некоторые кадры, как водится в таких случаях, просочились в прессу, и публика лицезрела поразительно красивую пару, услышав за кадром романтическую историю их встречи и любви, вызывавшую слезы умиления у телезрителей.

По тем сведениям, которые имелись у Клавдии, Ираклий Граничевский был еще той… как там сегодня выразился охранник по поводу водителя джипа? Вот приблизительно той личностью. Достаточно мутное происхождение начального капитала, какие-то темные делишки – она специально не интересовалась, но все же некий флер дурного запашка вокруг его богатства витал всегда. Парочка нашумевших скандалов и финансовых афер, в которых он проходил не то подозреваемым, не то хорошо «отмытым» свидетелем. Мутная личность, одним словом. Что касается личной жизни, то Граничевский сменил уже четырех официальных жен, от которых имел семерых детей, и какое-то количество неофициальных жен, и бессчетное количество любовниц.

И тут, наконец, его настигло настоящее великое чувство в лице непревзойденной Анжели Карно. Романтика зашкаливает – красота страшная!

Лично Клавдии непонятно было только одно – а на кой это было надо самой мадам Карно? Олигарх-то наш явно, как бы это сказать, дворовая шавка, хоть и безмерно богатая, она же женщина породистая.

Да бог с ним, какие интересы имеет мадам в этом союзе. Тут важна натура этого неприятного мужика, его нутро той самой боевой шавки. Он ничего не прощает, как любой «вышедший в князи» из всем известного определенного места, носится со своим преувеличенным достоинством и завышенной самооценкой и такое может сотворить, если кто его обманул, что нормальному человеку и представить невозможно.

И если в его руки попадут эти документы, да даже часть содержащейся в них информации… Ох, вообще-то предположить последствия трудновато, но то, что мадам Карно станет несладко, это факт!

– Так, – тряхнула головой Клавдия, отгоняя лишние сейчас эмоции. – И что мы имеем?

Она недоверчиво покосилась на телефон, лежавший перед ней на стопочках бумаг мадам Карно, и еще разок тряхнула головой, попрекнув себя мысленно – да ладно, это уже паранойя какая-то! Вот к чему приводит тесное общение с генералом внешней разведки.

– Да господи! – взбеленилась Клава на саму себя, схватила трубку и…

Встала, прошла в коридор и, распахнув дверцы одного из стоявших там книжных шкафов, засунула между книгами смартфон. Закрыла дверцы, постояла, посмотрев на тонкую черную пластинку между книг и прокомментировала свои действия:

– С ума соскочила девица, определенно.

– Итак, на чем я остановилась? Да, – вспомнила Клава. – Жила себе спокойно Мадам все эти годы и жила, горя не знала, богатства наживала. Но тут собралась замуж за олигарха российского. И внезапно откуда ни возьмись всплыли вот эти документы. Для чего? – и сама себе уверенно ответила: – А для денег, для чего же. Вопрос только в том, кого шантажируют и у кого что вымогают. Если Анжели – это одно дело, а если олигарху предлагают убойный компромат на невесту, это совсем другой коленкор. А если третьей стороне…

Клавдия поднялась, походила по проходам между столами, размышляя. Ну, хорошо, предположим, она отдает бумаги мадам, где гарантия, что для Клавдии вся история на этом тихо-мирно закончится. Уж больно документы поганые. Это раз. Хотя какой смысл мадам как-то вредить или, того пуще, устранять Клавдию, непонятно. Разве что на всякий случай.

Если же связаться и передать документы той самой возможной третьей стороне, то. То что? То бог его знает, что получится и чем дело обернется, но что смертоубийством – сомнительно как-то. А вот если о содержании документов и о том факте, что они были у Клавдии, прознает олигарх, вот он-то все просто так не оставит.

И что ей делать? Начать самой шантажировать этими документами каждую сторону по отдельности, выторговывая для себя жизнь, здоровье и полное спокойствие.

Ага. Именно тот случай и именно с теми людьми. Это все равно как… как не знаю… как достать нож в происходящей вокруг гангстерской перестрелке, вот как. Столь же продуктивно и с гарантированным итогом.

Спросить, что ли, у Марка?

А вот это нет. Рассказывать ему и таким образом втягивать в эту грязную историю, подвергая какой бы то ни было опасности, Клавдия ни за что не станет. Придется действовать самой.

– Стоп! – остановила она себя. – А почему, собственно, самой? Не надо мне самой действовать. И зачем это мне одной, я им что тут, партизанка героическая? Пусть за меня действуют компетентные люди. – И подняла трубку стационарного телефона, стоявшего у нее на столе, набрала номер, который помнила наизусть, почти радостно пообещав: – Я с удовольствием предоставлю действовать, компетентным-то. – И, услышав знакомый голос в трубке, четко отрапортовала: – Александр Иванович, я тут попала в нехорошую историю, и мне нужна ваша помощь.

Она попыталась было торопливо объяснить вкратце интригу истории, но генерал перебил, спросив, где ее сотовый телефон, усмехнулся, услышав ответ, и посоветовал, раз уж она так далеко зашла в своем конспиративном рвении, быть последовательной до конца и взять телефон у кого-нибудь в издательстве, а потом уж перезвонить ему.

Вроде бы шутил, а может, и нет, ведь трубку-то положил.

Клавдия отправилась на поиски. Никого из ее коллег, понятное дело, в издательстве в субботу не было, нашлась только уборщица, которую она с трудом уговорила дать ей телефон, пообещав даже заплатить ей за использование ее аппарата.

Уборщица хоть и посмотрела на девушку с большим сомнением, видимо подумав, а чего ты с рабочего-то телефона не звонишь, но промолчала, трубку все же дала. К слову сказать, старенькую совсем модель.

– Я сейчас, – Клава указала ей на дверь в свой отдел, – поговорю и деньги возьму.

– Ну ладно, – не очень охотно согласилась женщина.

Как ни странно, но Знаменцев не стал подвергать сомнениям ни одно слово Клавдии. Внимательно выслушав ее рассказ, дал несколько советов и распорядился:

– Подожди час. Найдешь чем заняться?

– Да, конечно, у меня вечно с избытком хватает редакторских дел, – заверила его Клавдия.

– Хорошо, занимайся. Через час или около того я позвоню тебе на редакторский телефон, с которого ты звонила.

– Там дополнительный еще есть, – и она назвала номер.

– Хорошо. Жди.

Трубку и деньги Клавдия отнесла уборщице, и та взбодрилась, повеселела, убирая в карман пятисотрублевую купюру. И дамы разошлись по своими делам, оставшись довольны друг другом.

Клава нисколько не кривила душой: редакторская работа вечный завал: всегда требуется бесконечное количество рукописей, в ее случае записей, прочесть, отредактировать, исправить, сопоставить факты и даты, продохнуть некогда.

И занявшись работой, чтобы отвлечься и чем-то заняться на время нервного ожидания, Клавдия и не заметила, как полностью погрузилась в процесс и даже дернулась всем телом от неожиданности, когда, вроде и не громко, но в тишине-то ого-го как оглушительно зазвонил телефон на ее столе.

Александр Иванович спокойным ровным тоном, объяснил, что ей следует сделать и как себя вести, и по-отечески пожелал:

– Ты, главное, Клавушка, не бойся и не нервничай, тем более тебе и нельзя в твоем состоянии. Все будет хорошо.

Теперь, конечно, будет. Теперь она наверняка знала, что все будет хорошо. И, положив трубку, почувствовала предательские слезы, на которые стала слаба последнее время, поблагодарила мысленно кого-то там наверху, определенно присматривающего за ней, того, кто выдернул ее сегодня из-под колес бешеного джипа, за то, что он послал однажды ей в жизни великого и совершенно замечательного человека Александра Ивановича Знаменцева. Всем им послали.

Резко выдохнув, Клава смахнула слезинки и решительно направилась к шкафу за своим смартфоном.

Ладно, как говорят монголы: «Если боишься – не делай, если делаешь, не бойся»! А может, и не монголы, генерал-то прав, утверждая, что яркое высказывание не стареет, а меняет своего хозяина. Да бог бы с ними, с монголами-то.

Сделав глубокий вдох, Клава набрала номер Анжели Карно, сверяясь с шикарной визиткой, которую прихватила с собой. Мадам ответила после третьего гудка.

– Я точно знаю, где ваши документы, – коротко оповестила ее Клавдия.

– И что вы хотите за них получить? – ровным, абсолютно нейтральным тоном спросила француженка.

– Спокойную жизнь, – твердо сказала Клава.

– И во сколько вы оцениваете свою спокойную жизнь? – тем же безразличным тоном уточнила мадам.

– Мадам Анжели, – стараясь в свою очередь удержать ровный тон, сказала Клавдия. – К худу ли, к добру ли, но я лишена нюха на выгоду. Я ставлю несколько иные ценности в жизни превыше материальных благ. Например, здоровье, благополучие и спокойную, мирную жизнь.

– Я вас поняла, – отозвалась француженка. – Когда я могу получить свои бумаги?

– Ну ваши же друзья, наверняка, следуют за мной, – предположила Клава и спросила на всякий случай: – Или разбили машину, пытаясь неудачно наехать на меня?

– О чем, вы, Клавдия? – поразилась мадам, первый раз подпустив в голос эмоций. – Уверяю, что никто из моих помощников не пытался на вас наехать. – И вдруг заботливо спросила: – Вы не пострадали?

– Нет. Я в порядке, – ответила Клавдия и от растерянности вдруг поблагодарила: – Спасибо.

И явственно услышала в трубке, как иронично хмыкнула Анжели.

– Так что, ваш Андрей где-то рядом? – спросила Клавдия.

– Да, – не стала отрицать Анжели, – знакомая вам машина припаркована у входа в издательство. – И поинтересовалась: – За бумагами надо куда-то ехать?

– Мадам Анжели, – дружески обратилась к ней Клавдия, – ваш Андрей забрал у меня мой любимый портфельчик, а водитель так и вовсе с бандитской внешностью, по крайней мере, затылок у него точно бандитский, вот не хочется мне почему-то с ними общаться, и все тут. У нас рядом с издательством небольшой скверик, может, подъедите, и мы побродим, посидим и побеседуем. А?

– Я вас поняла, Клавдия, – ответила мадам Карно и, помолчав, сказала: – Хорошо. Я приеду минут через пятнадцать и перезвоню.