Часть десятая

Она позвонила через двенадцать минут (Клавдия засекала время). Впрочем, это ни о чем не говорило – суббота, последние теплые, волшебные сентябрьские деньки, люди стараются выбраться на природу, машин на дорогах совсем мало.

Клавдия предупредила охрану, что ей надо будет вернуться, вышла из здания и, спустившись по лестнице, подошла к шикарному белому лимузину. Пока она к нему приближалась, спешным порядком с водительского места выскочил шофер, не тот с «бандитским затылком», что вез ее с вокзала, другой, и распахнул заднюю дверцу, из которой показалась точеная женская ножка в туфельке на каблуке. Мадам Карно, как всегда, была безупречна великолепна и изысканна.

– Здравствуйте, Клавдия, – поздоровалась она, чуть улыбаясь.

– Здравствуйте, мадам Анжели, – ответила Клава.

– Значит, с собой документов у вас нет. – Мадам Карно легким кивком подбородка указала на маленькую дамскую сумочку, висевшую на шее Клавдии.

– Да, – кивнула Клава, – я оставила их в издательстве. На всякий случай.

И чистосердечно рассказала, как забыла сумку в редакции, ненароком упомянув, что мысли ее были заняты важными размышлениями, поэтому-то она про сумку и вспомнила лишь сегодня. И описала папку и перечислила, сколько документов в ней находится и какие именно.

– Вы их читали, – поняла мадам и задумчиво посмотрела куда-то поверх головы Клавдии.

– Читала, – подтвердила та и спросила: – Если б я принялась уверять, что не читала, вы бы поверили? Или это что-то изменило бы?

– Я бы поверила, – улыбнулась одними уголками губ мадам и предложила: – Давайте пройдемся.

И они двинулись вперед неспешным, размеренным шагом. Мадам какое-то время молчала, явно что-то обдумывая, а может, вспоминая, и заговорила тихим, но твердым голосом:

– Я осталась сиротой в десять лет. Родители утонули. Плавали на лодке, внезапно налетел шквалистый ветер, лодка перевернулась, маму ударило бортом, и она сразу пошла на дно, папа пытался ее спасти, и утонули оба. Я осталась с бабушкой. Мы с ней хорошо жили, она у меня замечательная была, интеллектуалка и мудрая женщина и при этом смешливая, легкая на всякие затеи. Очень многому меня научила. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, одному бывшему товарищу, очень богатому, сильно приглянулась наша квартира, но бабушка категорически отказалась ее продавать – считай, родовое гнездо. И буквально через пару дней после своего отказа она умерла при странных, невыясненных обстоятельствах. Меня должны были тут же отправить в интернат, а уж там, без меня, все с нашей недвижимостью решилось бы максимум за неделю в его пользу. Девяносто пятый год, даже смешно возражать, негодовать и на что-то надеяться. Но я отказалась идти в интернат и все же надеялась на справедливость: писала заявления в милицию, обратилась к знакомому адвокату, пряталась у подруг и родственников от представителей социальной службы, пытавшихся меня выловить и запихнуть в учреждение, бегала от милиции. Иногда по ночам пробиралась домой и сидела там, не зажигая света. Вот в одну такую ночь и пришел за мной… – Она посмотрела на Клавдию и улыбнулась: – В документах же нет его настоящего имени-фамилии?

– Если вы говорите об Архиерее, то в документах упоминается несколько фамилий и имен, которыми он пользовался, есть ли среди них настоящее – неизвестно, – подтвердила Клава.

– Да, его настоящее имя и фамилия так и остаются засекреченными, – кивнула, улыбаясь, Анжели. – Я называла его Костей, он мне представился этим именем… Давайте присядем, Клавдия.

Присели. Мадам, все вглядываясь куда-то вперед, может, в свое прошлое, продолжила рассказ.

– Я не слышала, как он пришел, он просто появился из темноты: черный силуэт на чуть более светлом фоне. Я даже не испугалась, ожидала чего-то подобного, но умирать боялась. Очень боялась. Только потом, гораздо позже я узнала, что он не убивает женщин и детей, таково было его условие, при котором он согласился на эту работу.

Черная тень присела на корточки перед девочкой, прятавшейся в углу между шкафом и кроватью, и произнесла красивым мужским голосом:

– Отдай им все, что они хотят, и иди в интернат. Жизнь дороже, девочка.

– Какая жизнь? – строптиво спросила она. – Интернатская? Сиротская? Одинокая и никому не нужная жизнь? – и гордо заявила: – Пусть убивают, хоть щенком приблудным жить не буду, насиловать, продавать и торговать мной никто не станет и никакому козлу не достанусь.

– Любая жизнь, девочка, дороже, – усмехнулся он. – Только жизнь можно изменить и побороться за себя и за нее, смерть изменить нельзя.

– Ты пришел меня убивать, вот и убивай! – крикнула она, хлопнула рукой по кнопке выключателя лампы, стоявшей рядом на тумбочке, и вскочила на ноги.

А когда свет вспыхнул…

– А когда зажегся свет, я поняла, что смотрю на мужчину всей своей жизни. На мою единственную любовь, – грустно улыбнулась Анжели. – У меня даже не мысли такие сформировались в уме, они пришли позже, сперва меня просто накрыло осознание этого факта, – снова замолчала, задумавшись и улыбаясь чему-то внутри себя. – Костя мне потом признался, что почувствовал то же самое. Мне пятнадцать, ему тридцать лет, и никакого извращения в этом не было. Никогда. Я приняла его за убийцу, которого наняли, чтобы меня убить, а оказалось, он наш с бабушкой новый сосед, снимавший квартиру рядом, которого я никогда раньше не встречала, но он был в курсе нашей беды – ему рассказала хозяйка квартиры – и он решил помочь пропадавшей девчонке.

– Помог?

– Помог, – усмехнулась Анжели. – Только не совсем так, как положено по законам романтической истории. Убил убийцу, которого на самом деле наняли и послали в ту ночь ко мне. Бизнесмена, позарившегося на нашу квартиру, убивать не стал, но бизнес его каким-то чудесным образом оказался переписан на меня. Как уж он это сделал, не ведаю. Я много чего про его дела и возможности не знаю, хотя мы и были единственными самыми близкими и самыми родными людьми на земле друг у друга. За несколько дней жизнь моя бесповоротно переменилась. Бизнес, ставший внезапно моим, и наше родовое гнездо вместе со всем содержимым были проданы, деньги переведены на счета в швейцарский банк и банк Люксембурга на мое новое имя. Да, у меня появилось новое имя, новая биография, новое место рождения, садик, школа, родные-близкие и друзья и все это, каждый факт моей новой биографии подтверждался настоящими документами и справками. Костя был очень дотошен в делах, не упускал ни одной мелочи, ни одной даже самой, казалось бы, незначительной детали.

– Но сделать документы – это не так чтобы просто даже в то время, – засомневалась Клавдия.

– Да, – согласилась Анжели и посмотрела на нее. – Но вы даже не можете представить всех его возможностей, дарований, навыков и талантов. Костя был уникальным специалистом. Я уверена, что вряд ли в той папке, которая у вас, есть документ, однозначно подтверждающий, кем он был на самом деле и откуда у него эти многочисленные навыки.

– Нет, такого документа, где это прямо указано, я не нашла, – подтвердила Клавдия. – Но намек на определенное учреждение есть.

– Да что там намек! – легко махнула ладошкой Анжели. – Костя был действующим офицером госбезопасности. Он был не просто штатным убийцей, нет, разумеется. Он был специалистом наивысшего уровня и, что важно, исполнял приказы, поступавшие от наивысшего руководства. Именно так. Всем известным киллерам, якобы профессионалам того времени до его уровня было как до луны. По сравнению с ним, они просто дети в песочнице. Если ему отдавали приказ на то, чтобы смерть «клиента» выглядела естественной, то она была куда как более естественной, самой естественной из возможных. И никогда никаких следов – все тщательно и скрупулезно продумано до самых незначительных мелочей.

– А вы… – запнулась, смутившись, Клавдия, но все же задала свой вопрос: – Вы знали про то, что он…

– Ликвидатор? – подсказала нужное слово Анжели, иронично улыбнувшись, и ответила: – Да, знала. Практически с первого же дня нашей встречи. Само собой, я понятия не имела о его заказах, о его истинных способностях, возможностях и талантах, но то, что он убивает людей по приказу, он мне сказал. Да и невозможно было бы остаться в неведении, мы были постоянно вместе, и я слушалась его во всем и даже в чем-то помогала, понятное дело, что по мелочи всякой. Думаю, его начальство спустило нашу связь на тормозах только потому, что посчитало, что я стану тем самым слабым местом, через которое можно будет давить на Костю.

– То есть он на самом деле исполнял приказы руководства страны?

– Клавочка, – снисходительно посмотрела на нее мадам Карно, – вы же умная девочка, вы же прекрасно понимаете, что во все времена, абсолютно все государства проводили свою политику одними и теми же способами. В этом нет ничего нового и удивительного.

– Но, судя по документам, Архиерея официально объявили преступником и, что называется, сказали: «фас» всем службам и войсковым частям на его поимку?

– Да, так и было, – подтвердила Анжели. – Девяносто девятый год, Костя получил приказ на ликвидацию одного из самых влиятельных полевых командиров в Чечне, но, когда уже был готов его выполнить, проведя всю предварительную работу, приказ отменили, и ему поручили ликвидировать другой объект. А через день после этого его фотографию показали по всем федеральным каналам, представив как киллера-беспредельщика, и объявили на него охоту по всей стране. Но его и искать-то не требовалось, потому что спецслужбы получили точные координаты его местонахождения.

Анжели замолчала, справляясь с эмоциями, но Клавдия чувствовала, как внутри этой необыкновенной женщины клокочет застарелый гнев и боль, которые ей удается обуздывать и сдерживать силой своей воли уже многие годы. – Три недели Костю гоняли по горам, но он был так хорош, что уходил от нескольких сотен силовиков, окружавших и ловивших его. И все же его достали. Это было неизбежно. За время побега Костя не ранил и не убил ни одного из тех, кто его ловил. Вот и в этот раз, уходя от погони, он намеревался прыгнуть в реку с моста, но в него стреляли, и, когда Костя забрался на парапет, в него попало сразу несколько пуль.

– В документах отмечено, что тело его не нашли, – подсказала Клава, ужасно сочувствуя Анжели.

– Нет, не нашли, да это было и невозможно. Бурная горная река, сплошные каменные глыбы и мощный водный поток между ними. Специально никто бы не полез в реку искать, а его не выбросило на берег, скорее всего прибило куда-то под камни. Местные жители говорят, что если животное или человек попадали в эту реку, их тела никогда не выбрасывало на берега.

– Его сдали? – Это вообще-то был очевидный факт, но Клавдия все же спросила.

– Разумеется. В те года кого только не сдавали, все жаждали разбогатеть любым путем и как можно скорей. А уж те, кто был причастен к тайнам и политике, хапали и продавались практически в открытую. Костю сдал человек, не являвшийся его непосредственным начальником, но благодаря своему званию имевший доступ к информации о нем. Это даже не интересно. Деятель этот давно сбежал, продал всех, кого мог, получил свои серебряники и довольно неплохо жил какое-то время.

– Какое-то? – ухватилась за намек Клава.

– Это не важно. – Анжели твердо посмотрела Клаве в глаза. – Человек заболел и вскоре умер от тяжелой болезни.

– Откуда вам известны такие подробности про приказы и гибель Архиерея?

– Информация о его смерти, скажем так, была прощальным жестом в мой адрес от его руководства.

– Прощальным? – переспросила Клава.

– Да. За полгода до гибели Кости, я ушла от него. – И она снова прямо посмотрела в глаза Клавдии, явно желая передать больше, чем говорила. – Костя был на задании уже несколько месяцев, я училась в университете на инязе и на одной студенческой вечеринке познакомилась с Жаком. И влюбилась, увлеклась ужасно. Он сделал мне предложение, я сказала об этом Косте, он меня отпустил и благословил. Он прекрасно понимал, что люди его профессии не живут долго и погибают трагически, увлекая за собой всех своих родных и близких, если таковые у них имеются. Мне он такой участи не желал. Вот и отпустил. Мы с Жаком уехали во Францию, где и поженились, а через полгода я получила известие о гибели Кости. И подробности его гибели и имя предателя, продавшего его.

– А Граничевского вы тоже полюбили? – мягко поинтересовалась Клава.

– А вы считаете, что его можно полюбить? – спросила мадам, вернувшись к своей обычной манере легкой, чуть надменной иронии.

– Ну-у-у, – с большим сомнением посмотрела на нее Клава, – мало ли, в жизни всякое случается.

– Экая вы тактичная девочка, – легко рассмеялась мадам Карно. – Но в одном вы правы: в жизни случаются порой такие чудеса, которые не приснятся даже в самом бредовом сне. Ираклий Граничевский увидел меня на одном закрытом светском мероприятии и воспылал чувствами. Как он утверждает, я его первая и единственная любовь. Он долго и упорно красиво за мной ухаживал, не жалея средств на широкие жесты. И столь же долго и настойчиво я отказывала ему.

– И что, покорил? – В Клавдии уже взыграло чисто женское любопытство.

– Какая вы все-таки романтическая особа, Клавдия, – попеняла ей, улыбаясь, Анжели. – Покорить, как вы изволили выразиться, меня господин Граничесвский не мог бы ни при каких условиях.

– Но как же тогда… – растерялась Клавдия.

– Просто, очень просто, – улыбнулась ей Анжели. – В какой-то момент на меня вышли бывшие кураторы Кости и настоятельно предложили сделку: я выхожу замуж за Ираклия Романовича, способствую осуществлению их интересов в адрес этого гражданина, а они ликвидируют документы, в которых сказано, что известная мадам Анжели Карно когда-то была Анжеликой Ивановой, близкой подругой и соратницей киллера Архиерея. И оставляют меня в покое на все времена.

– Как это? – обескураженно уставилась на нее Клава.

– Клавочка, вы же умная девочка, что вы тупите-то? – попеняла ей вдруг по-простецки мадам Карно. – Обыкновенно. Как делается всякая политика путем подкупов-шантажей, договоренностей и компромиссов, откупов и угроз. Все, как обычно: победителей не судят, проигравших не щадят. Только одно хоть немного оправдывает этих господ – то, что стараются они все-таки в интересах государства. Но мне от этого, как вы понимаете, не легче.

– Ужасно, – посочувствовала Клавдия и вздохнула: – А такой романтики изобразили во всех СМИ, фотографии ваши на всех журнальных обложках, а получается, как у Вишневского прямо: «Все вроде с виду в шоколаде, но если внюхаться, – то нет».

– Очень точно подмечено, – горько усмехнулась мадам Карно.

– И в разгар романтической шумихи всплывают эти документы. А, кстати, откуда они взялись-то и почему попали именно к Лощинскому?

– Все просто. Нашелся один сотрудник, привлеченный к данной операции, который оценил возможность заработать на такой информации, продав ее Ираклию Граничевскому. Он сумел изъять несколько документов, но его уровень не позволял достаточно быстро напрямую выйти на олигарха, потребовалось бы задействовать для этого много людей, связей, договоренностей, а действовать необходимо было очень оперативно, только вскорости была его единственная возможность получить деньги и, что самое главное, с ними скрыться. Хотя очень глупо для человека, служащего в таком ведомстве, полагаться на это наивное «скрыться». Но жадность и не то с людьми творила. Адвокат Лощинский имел прямой выход на Ираклия, он вел развод с одной из его жен и хорошо знаком с отцом решившего заработать офицера.

– Ладно, а как вы узнали об утечке и почему именно вы занялись поиском документов, а не те, кому положено этим заниматься?

– А этого я вам не скажу, Клавдия, не обессудьте, – сказала мадам Карно и поднялась со скамьи. – Ну что ж, надеюсь, я ответила на все ваши вопросы?

– Нет. – Клавдия тоже встала со своего места. – Зачем было отбирать у меня портфель с документами и устраивать разгром в квартире? Да еще ужасно пугать меня и пытаться совершить наезд?

– Клавдия, – серьезным тоном заверила ее Анжели, – даю вам свое честное слово, что к этому автомобилю ни я, ни мои люди не имеют никакого отношения. Это ужасная случайность. Да и, сами посудите, какая в этом логика?

– Логики никакой, а припугнуть можно было, – почти согласилась Клавдия.

– Да бросьте вы, – отмахнулась мадам Карно и повторила иронично: – Пугать! Вы и так были достаточно мотивированы, чтобы как можно быстрее найти эти документы.

– Разгромом квартиры и беседой с вашим Андреем?

– Не преувеличивайте, – попеняла ей мадам. – Вы не знаете, что такое настоящий обыск, когда выламываются полы, раскурочивается вся мебель, подоконники, разрезаются матрацы и подушки. А что касается вашего портфеля, то документы мы вам вернем сегодня же.

– А… – начала было Клавдия, но француженка остановила ее жестом руки.

– Я думаю, я рассказала вам все, что хотела рассказать, – сказала мадам Карно и неожиданно спросила: – Вы не хотите воды? От этих неприятных разговоров у меня во рту пересохло.

– Да, да, конечно, – поспешно предложила помощь Клавдия. – У нас в издательстве есть кулер и автоматы с водой.

– Благодарю, – светским тоном отказалась мадам и указала рукой в направлении своего лимузина. – У меня в машине есть все, что мне необходимо.

Молча, каждая думая о своем, дамы направились к автомобилю. Возле распахнутой задней дверцы стоял в ожидании шофер. Клавдия только сейчас обратила внимание на то, что у этого водителя такая же совершенно незапоминающаяся внешность, как и у Андрея. Интересно, подумалось ей, Мадам помощников с такими постными, как скомканный белый лист, внешностями специально набирает?

Анжели, подойдя к распахнутой дверце, почему-то отдала водителю свою дамскую сумочку и, жестом указав на салон автомобиля, предложила:

– Не желаете воды или сока, Клавдия?

Конечно же у Клавдии моментально обнаружился приступ сильной жажды, не тревоживший до этого ни намеком, а красочное воображение услужливо нарисовало картинку в виде запотевшей бутылки холодной воды.

– Да, я… – проблеяла нечто невнятное Клавдия, махнув рукой в направлении издательства.

– Зачем же там, – перебила ее мадам. – У меня прекрасная французская вода.

– Спасибо, – поблагодарила, сдаваясь, Клавдия.

И тут же хотела было забраться в салон, но Анжели, чуть придержав девушку за локоток, тихо произнесла по-французски, почти в самое ухо Клавдии:

– Оставьте свою сумочку шоферу, Клавдия.

– А? – распрямилась та, настороженно посмотрев на мадам.

Анжели Карно только многозначительно кивнула. Клавдия поняла ее так, как и следовало, то есть чувствуя спокойную внутреннюю уверенность, что все в порядке и бояться ей нечего. Стянула через голову ремешок, сняла сумку и передала ее в уже протянутую руку шофера. И сразу же забралась в салон.

Следом за ней, не теряя ни грамма своего величия, неторопливо устроилась на заднем сиденье мадам Карно. Шофер закрыл за дамами дверцу и остался снаружи.

– Эта машина специальным образом защищена от прослушивания и проверяется несколько раз в день на предмет обнаружения транслирующих и записывающих устройств внутри салона, – пояснила как нечто само собой разумеющееся Анжели Карно и иронично усмехнулась. – Кстати, подарок Граничевского.

– Круто, – оценила несколько ошарашенная Клавдия.

– Можно и так сказать, – усмехнулась Анжели, – но я бы назвала это неким сарказмом судьбы.

– Потому что вы проводите в этом автомобиле переговоры, нацеленные на его разорение? – выдвинула свою версию Клавдия.

– Да господь с вами, Клавдия, – попеняла ей Анжели. – Никто не собирается разорять господина Граничесвкого, ровно наоборот, его капиталы старательно охраняются и преумножаются не без помощи того же государства.

– Тогда какой смысл заставлять вас выходить за него? – немного растерялась Клавдия.

– А вы еще не поняли? – удивленно приподняла бровку Анжели и попеняла в очередной раз: – Ну что ж вы, Клавочка, вы же очень умная девушка.

– Его хотят… – изумилась Клава, четко осознав, на что намекает, да нет, не намекает – говорит практически прямым текстом француженка.

– В последние годы непозволительно много обогатившихся криминальным путем за счет государства граждан смогли покинуть Россию, введя свои активы в финансовые структуры иностранных государств, и получить, скажем, безупречную лондонскую прописку, или американскую, – разъясняла ей реалии мадам Карно. – Это недальновидно. Конечно, вашему правительству постепенно удается выигрывать международные суды и возвращать какие-то капиталы и долги, но процесс это долгий, волокитный и непредсказуемый.

– То есть капиталы Граничевского…

– А вам его жалко, что ли? – с удивлением посмотрела на нее Анжели.

– Ну, как-то это… – протянула Клавдия…

– Я понимаю, – усмехнулась Анжели, – с вашей тонкой душевной организацией и преувеличенной интеллигентностью хорошо воспитанной девочки сложно переварить простую грубую жизнь с ее реалиями. Вы сами-то замечаете, что вы разговариваете чистым, не засоренным современным сленгом языком?

– И какое отношение имеет мое воспитание к той теме, что мы обсуждаем? – строптиво возразила Клавдия.

– А такое, что вы сочувствуете даже мрази, – довольно жестким тоном пояснила ей Анжели. – Граничевский был тем самым последним «клиентом» Кости, которого он должен был устранить. Ираклия Романовича хотели убрать еще в начале девяностых. Даже при всем беспределе, который творился тогда в стране, то, на чем он зарабатывал свой начальный капитал, было за гранью любого злодеяния. Он не гнушался ничем: наркотики, продажа людей в рабство… Но основной его доход шел от так называемого сексуального туризма иностранных граждан с любыми формами извращений, за огромные деньги и предоставление им детей всех возрастов и полов и девушек в прямом смысле на убой. То есть их реально убивали. Но Ираклий предоставлял возможности удовлетворить любые извращенные сексуальные наклонности не только иностранным гражданам. Потому-то он так быстро и высоко поднялся. В то время извращенцев разного рода хватало и среди людей, обличенных властью, внезапно разбогатевших на дележе государственной собственности, и они с удовольствием пользовались его услугами. Разумеется, за огромные деньги. Ну а Ираклий, не будь дураком, тщательно снимал на видео все их утехи. Этот человек точно знает, что за деньги и за страх можно манипулировать кем угодно, и умело пользуется этим по сей день. И тот, кто слил Костика в девяносто девятом, был хорошо оплачиваемым агентом Граничевского. Когда поступил приказ о ликвидации Ираклия, он и провернул всю эту операцию по устранению Архиерея.

– Мерзко все это, – не удержалась от высказывания Клавдия.

– Как говорится, если вы любите большие деньги, политику и колбасу, вам лучше не знать, как они делаются, – усмехнулась мадам. – Ничего не меняется в этом мире, и главным врагом человека были и остаются его собственные пороки. Вы все же слишком чувствительная девушка, Клавдия.

– Я очень далека от политики, больших денег и колбасы, – уточнила свой статус Клава, – и я весьма рада этому обстоятельству. Только вот угораздило, пропади оно совсем, вляпаться в эту вашу историю.

– Это история вашей страны, Клавдия, – напомнила ей Анжели и посоветовала: – Не расходуйте свою жалость на людей подобного рода и приберегите для других людей свои принципы человеколюбия. И чтобы вы не страдали так уж сильно, намекну, что рубить голову курице, несущей золотые яйца и имеющей на них эксклюзивные права, весьма недальновидно, проще держать ее под контролем, пусть и весьма жестким.

Клава не ответила. Отвернулась, задумавшись, посмотрела в окно через затонированное стекло, снова посмотрела в глаза мадам Карно и неожиданно спросила:

– Вы его сильно любили?

И увидела, как всего лишь на мгновение промелькнула в этих прекрасных голубых глазах застарелая боль, ставшая, видимо, вечной, и что-то еще, что-то еще, она не успела понять: взгляд снова стал закрытым, отстраненным и нечитаемым. И все же Анжели ответила:

– Да, очень сильно.

– И вас не отвращало то, чем он занимался, то, кем он был? – тихо спросила Клава, чтобы не потревожить момент откровенности.

– То чувство, что связало нас, – заговорила Анжели тихим голосом, и Клавдия непроизвольно даже замедлила дыхание, – было больше и мощней, чем любовь в привычном нам понимании. – Женщина повернулась и посмотрела на Клавдию. – Такое чувство никогда не бывает безответным. Оно дается сразу двоим, соединяя людей в одно целое, когда они чувствуют и понимают друг друга, как самого себя, словно переходят в какую-то иную, измененную реальность. И тогда становится совершенно безразлично и уже не имеет никакого значения род деятельности человека, его прегрешения и деяния, и он может быть кем угодно: убийцей или праведником, священником, дворником, пьяницей и дебоширом, идиотом или мудрецом. Константин был мужчиной всей моей жизни, частью меня, а свои половинки мы не выбираем, они даются нам свыше. И то, если вам очень повезет.

Она замолчала, и Клавдия вдруг подумала, что если бы она потеряла Марка, то, наверное, и жить бы дальше не смогла, нет смогла как-то, не умерла бы физически, но это была бы уже не она. А может, и умерла…. Вот и Анжели теперь совсем не та девочка Анжелика Иванова, что любила своего Архиерея больше жизни – другая личность, другой человек, но не умерла же. А может…

– И как же вы вышли тогда за Карно и оставили своего Костю? – не удержалась от вопроса Клавдия.

– А это он меня за него и выдал, – усмехнулась Анжели. – Костя его нашел, и они о чем-то договорились между собой, мне так и не удалось узнать, о чем. Жак никогда не признавался, хоть я и расспрашивала весьма настойчиво. Но свое обещание Косте оградить меня от всех бед и забот, холить и лелеять он сдержал в полной мере. Он меня очень поддержал и помог мне. После смерти Константина мы с ним в общем-то довольно хорошо жили. Наверное, Костя предчувствовал свою скорую гибель, поэтому решил обезопасить меня заранее. Вот и выдал замуж за состоятельного француза, да и я к тому времени была девушка с весьма приличным приданым, Костя и об этом позаботился.

– И погиб, – закончила за нее Клавдия и… ну не могла она не переспросить, не могла и все тут: – А он точно погиб? Ведь его так и не нашли?

– Он погиб, Клавдия, – печально улыбнулась ей Анжели. – У таких людей и таких историй не бывает heppy end. – И меняя тон на деловой, мадам Карно подытожила: – Ну, что, Клавдия, я ответила на все вопросы, на которые могла дать ответ.

– Да, спасибо, – поблагодарила Клава и поинтересовалась: – Только я хотела спросить, почему вы вообще решили мне что-то объяснять и так много рассказали?

– Кажется, я уже не раз упоминала, что вы умная девушка, – улыбнулась ей мадам Карно. – А рассказала я эту историю, потому что искренне вам симпатизирую, вы чем-то напомнили мне меня еще ту, наивную, юную, любящую без памяти. Вы интересная, яркая личность, и мне нравится то, что вы делаете. Только, на мой взгляд, вам пора подумать над тем, чтобы создать собственное произведение, а не записывать истории за другими людьми, какими бы самобытными и мощными личностями те не являлись. У вас великолепный литературный вкус, интеллектуальная наполненность текста и талантливый слог. Бросайте вы этих стариков с их воспоминаниями, напишите что-то сильное, захватывающее, свое. Я в вас верю.

– Спасибо, – поблагодарила Клавдия еще раз и не удержала в себе то, что чувствовала. – Я от всего сердца сочувствую всем вашим бедам и утратам. И тому, на что вы себя обрекаете, согласившись на эту сделку.

И предательские слезы навернулись у нее на глаза.

– Знаете, – Анжели вдруг протянула руку и смахнула с щеки Клавдии слезинку, поразив девушку этим своим жестом, – я не отмечаю свой день рождения. Никогда. На это есть причины. И все мои друзья об этом знают и поздравляют только через неделю после даты. На прошлый мой день рождения совсем ранним утром кто-то позвонил в дверь. Это оказался посыльный. Он вручил мне роскошный букет настоящих живых кустовых розовых роз, какую-то коробку и кружку еще дымящегося горячего какао. Когда-то давным-давно, совсем в другой жизни, бабушка готовила для меня необыкновенное какао. Долго варила на молоке и добавляла в него корицу и мед. Я обожала этот напиток, каждый раз, когда я его пила, то закрывала глаза и почему-то представляла себе бирюзовое ласковое море, пальмы, горы, уходящие в голубое небо. Какао, что принес мне посыльный, было именно таким, тем самым, из моего детства на молоке и с корицей, а в коробке обнаружились три небольшие картины – потрясающие акварели, изображавшие бирюзовое море, какие-то острова и зеленые горы, упирающиеся серыми каменными вершинами в голубое небо.

– Наверное, очень красиво, – шмыгнула носом Клавдия, окончательно расплакавшись, – и очень романтично. Вы узнали, кто это прислал?

– Нет, – улыбнулась одними уголками губ мадам Карно. – Дело в том, Клавдия, что в этом мире не осталось в живых ни одного человека, который бы знал про то бабушкино какао и мои детские мечты о далеком, беззаботном и счастливом острове в бирюзовом море. Ни одного!

Клавдия застыла, не в силах оторвать завороженного взгляда от лица этой поразительной женщины. А Анжели посмотрела вперед и, усмехнувшись, указала кивком головы на окно:

– А это, по всей видимости, за вами.

Клава проследила за ее взглядом и увидела через лобовое стекло, как решительным, целеустремленным шагом направлялся по дорожке прямо к автомобилю, в котором они сидели, Марк Светлов с самым недовольным видом, на который был способен: губы сжаты, брови нахмурены, глаза прищурены.

– Из того что мне удалось узнать, – рассматривая его сквозь стекло, поделилась мадам Карно, – Марк Светлов, очень талантливый ученый, говорят, даже гениальный и весьма сложный человек, не признающий компромиссов, прямолинейный, жесткий, частенько так и вовсе занудливый.

– Это не имеет значения, – улыбалась сквозь слезы Клавдия, глядя на своего трудного человека. – Это мужчина моей жизни, куда ж теперь деваться.

– Да, деваться некуда, – почти весело согласилась с ней мадам Карно и спросила: – Он отец вашего ребенка?

– Он, – подтвердила Клавдия и, оторвавшись от созерцания разъяренного Марка, почти дошедшего до машины, посмотрела на Анжели: – Вы догадались, да?

– Это не трудно, – кивнула француженка и пожелала от всего сердца: – Удачи вам, Клавдия и терпения. Любовь у вас уже есть, а с этим мужчиной терпение и удача вам определенно понадобятся.

– Спасибо, – только и успела поблагодарить Клавдия, когда рывком распахнулась дверца машины с ее стороны, и полный негодования мужчина всей ее жизни поинтересовался грозным профессорским тоном:

– И зачем вы здесь закрылись?

И, подхватив Клавдию под локоток, выдернул ее из салона.

– Здравствуйте, Марк Глебович, – поздоровалась с ним мадам Карно, расслабленно откинувшись на спинку сиденья и иронично поглядывая на профессора.

– Здравствуйте, – все же ответил на приветствие Марк и запоздало спросил: – Я заберу у вас девушку?

– Откуда ты здесь? – поинтересовалась Клава.

– Оттуда, – в очередной раз весьма информативно ответил профессор Светлов.

А дальше закрутилась кутерьма…

Откуда-то появился незнакомый мужчина с «волшебным» удостоверением, открывшим ему и Марку, так и не отпускавшему руки Клавдии, свободный проход в издательство.

В редакторской комнате Клавдия передала бодрому мужчине с удостоверением, открывающим все двери, заветную серую папку с документами, на полном серьезе поинтересовавшись, не даст ли он ей какую расписку, что документы, дескать, ею добросовестно сданы.

На что Марк и полномочный представитель органов, переглянувшись, уставились на девушку, как на деревенскую дурочку.

– Нет? – порассматривав выражения их лиц, переспросила Клавдия и согласилась: – Ну ладно, не надо так не надо.

И именно в этот момент ее как выключило, и навалилась вдруг какая-то жуткая слабость, ноги подкосились, а тело словно налилось свинцом, Клавдию качнуло и, возможно, она даже упала бы, если б Марк не успел подхватить ее и усадить в кресло.

И внезапно – не понятно отчего и почему вообще, она вдруг зарыдала, прямо потоком каким-то слезы полились без удержу. И Клава все пыталась, рвалась сказать что-то, но получалось бессвязно и бестолково, и она сама не понимала, что хочет объяснить и какие слова из нее рвутся на свободу, и хваталась за Марка – за его одежду, за руки, и смотрела, не отрываясь, в его лицо, боясь оторвать от него взгляд, почему-то ей казалось ужасно важным постоянно видеть его.

И все цеплялась, цеплялась за него, а он, прижимая ее одной рукой к своему боку, куда-то шел, отвечал каким-то людям, встречавшимся им на пути, о чем-то громко говорил по телефону…

В какой-то момент, захлебываясь и утопая в слезах, Клавдия принялась объяснять ему, как ужасно, зверски испугалась, когда ее чуть не задавил джип, и как испугался малыш внутри нее, и обещала, что найдет этих гадов вот прямо сейчас и что-нибудь сотворит с ними ужасное, чтобы они больше никогда не пугали малышей и их мам. И требовала, чтобы Марк пообещал помочь ей найти и разобраться с этими уродами, он кивал и обещал.

А она все говорила, говорила, и слезы, попадавшие ей на губы, пузырились от ее горячих, неистовых слов и разлетались брызгами…

Клава не осознавала, как они оказались в машине и что они куда-то едут, только продолжала крепко держаться за Марка и вглядываться в его лицо и плакала, плакала, рассказывая, как безумно жалеет Анжели, потерявшую родного человека.

– Если бы ты погиб, понимаешь… – экспрессивно объясняла она, – я бы умерла прямо рядом с тобой, в тот же день, это же невозможно жить, если тебя нет! Получится без тебя, это же как? – и принималась плакать новой волной. – А ей приходится, ты представляешь, любимого человека нет, а жить приходиться…

А Марк прижимал ее к себе, кивал, и у него на скулах ходили желваки от бессильной ярости перед ее страданиями и невозможности чем-то помочь прямо сейчас, давно прекратив всякие попытки успокоить ее, и только торопил водителя, и так старавшегося изо всех возможностей ехать быстрей.

Клавдия проснулась, как очнулась от бредового черного обморока, ничего не помня и не понимая. Она открыла глаза и увидела перед собой потолок.

Обычный потолок, но почему-то показавшийся ей знакомым, вон то пятно на нем точно какое-то знакомое, повернула голову набок и обнаружила еще и знакомый шкаф, а за ним и часть комнаты, поняла, что лежит на кровати Марка в его квартире. Клава перевернула голову в другую сторону и увидела самого Марка, спящего поверх одеяла на второй половине кровати почему-то в домашних джинсах и изрядно помятой футболке.

Хотелось пить. Это первое, что почувствовала Клавдия, и зашевелилась под одеялом, намереваясь встать с кровати. Марк, видимо уловивший это ее движение, открыл глаза, и взгляд его сразу же сделался озабоченным.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он охрипшим голосом.

– Не знаю, – честно призналась Клавдия. – Пить очень хочется.

– Я принесу, – пообещал Марк, приподнялся на локте, придвинувшись поближе, и внимательно всмотрелся в лицо Клавдии. Похоже, что он увидел в нем что-то обнадежившее, поэтому кивнул, коротко поцеловал ее в щеку и в лоб и встал с кровати.

Оказалось, что ходить за водой никуда не нужно, бутылка и стакан стояли наготове на небольшом столике у окна.

Клавдия долго жадно пила, затем перевела дыхание и спросила:

– Как я здесь оказалась? – И повела вокруг рукой, державшей стакан, уточняя определение «здесь».

– Ты не помнишь?

– Что именно? – переспросила Клава и нахмурилась. – Я передала этому товарищу из органов папку, потом мне стало как-то плоховатенько, и ты усадил меня в кресло, а потом… потом я заплакала и… Нет, не помню. Так, что-то отрывочное.

– У тебя началась истерика, – забрав у нее стакан, объяснил Марк, – спровоцированная сильнейшим стрессом, беременностью и испугом за ребенка.

– А…? – Клавдия непроизвольно прикрыла рукой живот.

– Нет, нет, – поспешил успокоить ее Марк, присев на кровать, и наклонился поближе, – с малышком все в порядке.

– Откуда мы это знаем? – тоном наводящего вопроса подсказала Клавдия.

– Когда я тебя сюда привез, нас уже ждал врач, срочно присланный ребятами из конторы, а я успел, пока мы ехали, проконсультироваться по телефону с Амирой Ашотовной, описав твое состояние и спровоцировавшие его события – то, что вы с ребенком чудом избежали аварии.

Клавдия кивнула, соглашаясь с его решением не упоминать про историю с документами.

– Она дала свои рекомендации, а врач, которого прислали из конторы, сделала тебе успокоительный укол, безопасный для малыша, и ты заснула.

– А ты почему заснул в одежде? – подергала она его за рукав футболки.

– Сначала общался с доктором, которая целый час наблюдала за твоим состоянием, потом беседовал с приехавшим Александром Ивановичем и его коллегами. Поработал немного, надо было подождать и проследить за твоим сном. Вскоре, как и предполагала доктор, ты начала беспокойно крутиться, и я сделал тебе еще один укол – мне она показала, как и куда надо колоть. А потом так и заснул рядом.

– А как вся эта история с Анжели закончилась?

– Для нас хорошо и окончательно, – придвинувшись еще ближе, заглянул он ей в глаза, – для нее, как я понял, все еще продолжается.

– А как ты очутился возле издательства? – Клавдия вдруг сообразила, что его там и близко не должно было находиться.

– Мне позвонил Александр Иванович, – и тут же пожурил недовольно: – А должна была поставить в известность ты сама.

– Не должна была, – строптиво возразила Клава, – не хватало еще тебя втягивать в эти дела и подвергать опасности.

– Клав, – заверил ее спокойным тоном Марк, – я и так уже в этих делах, поскольку к ним имеешь отношение ты.

– Ну ладно, – почти согласилась Клава, – но зачем ты такой весь грозный и недовольный вытащил меня из машины?

– А потому что вы там закрылись и непонятно что делали, – снова грозно заговорил Марк. – Все нервничают, и, что происходит, никто не понимает. В какой-то момент мне это все надоело, я и пошел за тобой.

– Ну вот мы и закончили с этими делами, – с грустью улыбнулась Клава и спросила: – А что с нашими делами, Марк?

– Как что? – не понял он сути вопроса. – Все в порядке с нашими делами.

– А поконкретней? Может, у нас с тобой разное понимание порядка в делах.

– Как у нас может быть разное понимание, Клав, если оно всегда одинаковое? – удивился профессор.

– Да как же одинаковое, – хмыкнула Клавдия, – все эти годы я хотела жить с тобой, быть с тобой, а ты боялся и не хотел. Разве ж это одинаковое?

– Клав, – скривился от недовольства Марк, – ты же знаешь, критику я признаю, но не приветствую. Мы уже обсудили с тобой и признали, что это было ошибкой в расчетах, теперь можно просто жить дальше, стараясь не делать ошибок.

Она вытащила из-под одеяла руки и притянула его к себе, Марк с удовольствием, словно только этого и ждал, поддался, просунул руки ей под спину и обнял-прижал, уткнувшись лицом в ее шею, нагревая горячим дыханием ключицу.

– Ты мне даже толком в любви не признался, – укорила его Клавдия, – так, мимоходом один раз.

– Ну в какой любви, Клав, – ворчливо попенял ей Марк. – Что я тебе скажу: «Клавдия, я тебя люблю», так, что ли? Ерунда какая-то. – Он помолчал, сопя в ее ключицу, и от его дыхания Клавдии становилось щекотно, но она терпела и улыбалась пока он не видит, слушая его самое важное признание в жизни. – Помнишь, я тебе как-то рассказывал, что многие законы в макро- и микродинамике и в физических процессах, описываются одними и теми же уравнениями, которые разнятся между собой лишь, используемыми в них, определяющими зависимость переменных параметрами, коэффициентами и константами, которые и отражают базовые, глубинные основы данного описываемого процесса и закономерности природы этого процесса? Ты есть такая вот определяющая константа моей жизни. Понимаешь?

– Угу, – отозвалась Клава, даже головой покачала, хоть он и не видел.

– Коэффициент и главная константа уравнения, описывающего меня, законы природы моей жизни, базовые, глубинные основы моего существования как такового. Понимаешь? – Он вытащил руки из-под ее спины и отстранился, чтобы видеть ее лицо.

– Понимаю, – уверила его Клавдия со всем пылом. – Если поменять или убрать меня, то есть ту самую константу, то это станет другое уравнение. Правильно?

– Не другое, – растолковывал Марк. – Уравнение станет описывать совсем иной процесс, то есть совершенно другого человека, не меня. То есть без этой константы природный процесс становится совершенно другим.

– Проще говоря, – подвела итог Клавдия, стараясь сохранить серьезный тон, – ты без меня не можешь жить. Я правильно поняла?

– Но это же очевидно, – согласился профессор с такой упрощенной трактовкой, но не мог не растолковать окончательно: – Именно это я тебе и объясняю.

Через полгода по всем новостным каналам мира прогремела ураганной волной горячая новость:

«Известный российский бизнесмен Ираклий Гранический во время круиза по Средиземному морю, который совершал со своей молодой женой, гражданкой Франции мадам Анжели Карно, катаясь на водном скутере, не справился с управлением. Скутер налетел на скалу и потерпел крушение. Ираклий Граничевский получил тяжелейшие травмы и находится на грани смерти, мадам Карно доставлена в больницу с многочисленными травмами разной степени тяжести и сотрясением мозга. По настоянию мадам Карно и родственников господина Граничевского, ее вместе с мужем срочно транспортировали в Швейцарскую клинику спецрейсом их личного самолета. Подробности происшествия мы сообщим в наших следующих выпусках…»

Алексей Маркович Светлов, довольно посапывая и поглядывая на склонившееся над ним лицо мамы, придерживая ладошкой ее грудь, словно опасаясь, что та может куда-то внезапно деться, старательно и с удовольствием изволили откушивать.

– Какое-то странное дело! – Марк недоуменно поворачивал в разные стороны довольно большую и явно тяжелую коробку с фирменным логотипом известной логистической компании.

– Это курьер приходил, что ли? – спросила Клавдия, удивляясь не меньше мужа.

– Да, два курьера, – подтвердил тот, поставив коробку на журнальный столик, и посмотрел на жену. – Еще и букет доставили. Красивый, между прочим, и здоровый. Есть предположения, от кого и что это такое?

– Нет, но мы можем вскрыть ее и узнать хотя бы про «что это такое», а там, глядишь, подтянется и «от кого», – весело предложила Клавдия, – если, конечно, это не ошибка.

– Не ошибка, – уверил Марк, проверяя надпись на коробке, – тут указан наш адрес, наши фамилия и имена-отчества.

Алексей Маркович Светлов издал непонятный звук и насупил бровки, выказывая недовольство вмешательством в его размеренный процесс принятия пищи.

Клавдия усмехнулась и переложила сына на другую руку. Малыш поворочался с тем же недовольным, нетерпеливым видом, но, получив заветную грудь, успокоенно вздохнул и занялся делом.

– Ну, что, открываем? – спросил у Клавдии Марк.

– А то, – поддержала его жена, – не смотреть же на нее.

Решили, что нет, не смотреть, и Марк, сходив за ножницами и ножом, принялся вскрывать упаковку и первым делом извлек из коробки небольшой пакет с чем-то мягким внутри. В пакете оказался совершенно фантастический, потрясающий костюмчик для младенца-мальчика от известного дизайнера. Не костюмчик, а сказка: настоящие брючки, кипельно-белая рубашечка с жабо, жилеточка на крохотульных пуговичках и пиджачок, и даже галстук и бабочка в придачу таких умильных миниатюрных размерчиков – сюсюшечки сплошные до умильной слезы.

– Так, и что это нам объясняет? – произнес Марк, вертя в руках костюмчик.

– Пока ничего, но коробка большая, – радовалась Клавдия.

Посылка оказалась доверху заполнена уникальными, дорогущими вещами для младенца мужского пола – какие-то совершенно потрясающие ползуночки, распашонки, комбинезончики, кофточки и курточки, носочки, чепчики-шапочки. С каждой новой распакованной вещью Марк с Клавдией недоумевали все больше и больше, решительно ничего не понимая.

И только на самом дне обнаружилось что-то недетское, а еще одна плоская коробка, из которой Марк извлек две небольшие картины – великолепные художественные работы, написанные маслом, запечатлевшие два разных берега, объединенных одним бирюзовым морем. Полюбовавшись полотном, Марк перевернул одну из картин и прочитал надпись на заднике холста:

– «Свободные Карибы».

– А в букете, который принесли, настоящие кустовые розы? – спросила Клавдия.

– Да, – еще больше удивился Марк и спросил: – Ты что-то понимаешь?

– Понимаю, – загадочно улыбнулась Клавдия и посмотрела на наевшегося и тихонько заснувшего у нее на руках довольного сынишку.

Она совершенно твердо знала, что где-то далеко-далеко, за тридевять земель от нее и спящего у нее на руках Алексея Марковича Светлова, на прекрасном зеленом острове в бирюзовом море, под лазоревым небом одна загадочная, удивительная женщина обрела свою иную реальность и свое иное измерение, в которое могла попасть лишь соединившись со своим единственным мужчиной, данным ей свыше…