Глава шестая

Я стоял на маленькой кухоньке и жарил яичницу.

Разбил четвёртое яйцо о край сковороды, разломил половинки скорлупы. На сковороду вылился и зашипел белок, упал желток — твёрдый, замороженный. Я выбросил в чашку скорлупу, раздавил и размешал желток вилкой прямо в сковороде.

Да, глазунья вкуснее, чем такая вот неумелая болтунья или скрэмбл, но, видимо, я не готов был ждать, пока яйца разморозятся...

Некоторое время я не вмешивался, наблюдая за тем, как моя версия из Мира После готовит. Пять яиц — завтрак лесоруба.

Лишь когда яичные хлопья схватились, я осторожно вышел на поверхность. Отставил сковороду с огня. Выглянул из кухни, осмотрелся. Та самая квартира, где я ночевал, куда лезла девочка-змея.

Вернувшись, я посмотрел на плиту.

Вокруг конфорки горел яркий голубой венчик газа. На кухне от огня стало совсем тепло, даже иней на плёнке, которой было затянуто окно, растаял. Судя по свету с улицы, стояло позднее утро.

На всякий случай я осмотрел плиту. Нет, никакого баллона, газ шёл из магистральной трубы. В других квартирах, уверен, можно было сколько угодно крутить краны, труба оказалась бы пустой.

— А у нас в квартире газ, — процитировал я.

Хорошо. Допустим.

Ну, а яйца откуда?

Холодильник был большой, пожалуй, даже слишком большой для семьи из трёх человек. И выглядел новеньким, видать, незадолго до События купили. Я открыл дверцу, поморщился и быстро закрыл — плесень внутри породила целую цивилизацию и воняла соответствующе.

Странно.

Некоторое время я тупил, потом открыл морозилку. Загорелась подсветка, пахнуло холодом. Тут было полно продуктов: промороженная в камень курица в пакете, несколько стейков, две упаковки яиц, раздувшиеся пластиковые бутылки молока, коробка с пиццей, батон в упаковке...

Видимо, уходя из квартиры, хозяева сложили всё, что влезло, в морозилку на максимально длительное хранение.

Они не вернулись.

Исчезло электричество.

Выключился холодильник.

Но морозилка продолжала работать все эти годы.

Я вздохнул, достал бутылку молока и батон. Если бутылку разрезать, молочную льдинку вывалить в кастрюлю и подогреть на газу...

— Поделишься завтраком?

Михаил стоял в дверях. Называть этого молодого увальня Мишей у меня как-то язык не поворачивался. Миша остался там, в Центре.

Итак... это Миша или Михаил?

— Привет, — ответил я. — Добро пожаловать к столу.

Михаил несколько секунд смотрел на меня испытующе, потом положил пулемёт на стол и осторожно присел на табуретку. Да, это точно не Миша, это Михаил. Багровое пятно на шее у него совсем исчезло, значит, регенерировал полностью.

Как же бесшумно и легко он перемещается!

— У меня пропал дневник, — сказал он. — Не он ли?

Да, дневник действительно лежал на столе. Неужели здешний я его читал?

— Он. Забирай, я не читал.

— Зачем брал тогда?

— Думал, ты мёртв, — ответил я, вспоминая надпись на первой странице. — Извини. Откуда было знать.

Михаил молча спрятал дневник за полу куртки, в здоровенный сетчатый карман. Вроде как объяснение его устроило. Пробормотал:

— Там ничего особенного... просто записывал всё о жизни. Вдруг забуду. Но спасибо, если не читал.

Я тем временем разделил болтунью на две тарелки, поставил одну перед Михаилом, нашёл в ящике пару вилок. Ножом разрезал бутылку с молоком и брякнул белую ледышку в кастрюльку, поставил на горящий газ.

Ещё бы батон разморозить...

— Порубай ножом на куски, быстрее отмёрзнет, — посоветовал Михаил. Склонился над яичницей, глубоко вдохнул: — У... нямка! Год яичницы не ел!

— Тоже морозилку нашёл работающую? — я подцепил свой кусок.

— Из порошка, — вздохнул Михаил. Быстро работая вилкой, смёл всю яичницу, встал, извлёк из морозилки остатки яиц. — Сделаем ещё? Я не наелся.

— Валяй, теперь твоя очередь готовить.

Михаил кивнул и стал неумело разбивать промёрзшие яйца. На пулемёт он временами поглядывал, но казался теперь гораздо более дружелюбным.

— Кто ты такой вообще, а? — неожиданно спросил он.

— Никита.

— А откуда я тебя знаю? — Оставив яйцо рядом с плитой, он запустил руку в карман штанов, достал смартфон, что-то нажал и положил передо мной. Яйцо тем временем покатилось и упало на пол. Михаил подобрал его, подцепил ногтем треснувшую скорлупу. — Во! Так их надо очищать!

Оставив его биться с яйцами, я взял смартфон — на экран была выведена видеозапись. Я запустил воспроизведение.

Говорил сам Миша. Он сидел на фоне стены, телефон держал на вытянутой руке: изображение слегка подрагивало.

— Михаил! Это записываешь ты сам, но находящийся в форсайте! Человек, которого ты спас, — Никита. Он вроде нормальный чел, не прессуй его. Найди и пообщайся. Никита всё расскажет, можешь ему доверять. И поосторожнее, ладно? Уверен, что оживёшь, если варг сожрёт?

Я покосился на Михаила — тот деловито размешивал на сковородке яичный лёд. Запись эту он, конечно, уже просмотрел несколько раз.

— Во втором классе тебе… то есть нам нравилась Наташка, с которой мы сидели, — продолжал Миша. — А потом мы чихнули, из носа вылетела сопля, Наташка сказала «фу», и мы пересели. Мы никому никогда про это не рассказывали. Это чтобы тебя окончательно убедить.

— На экране я, сто проц, — подтвердил Михаил, когда я отложил смартфон. — Ночью опять отрубался, когда ты ушёл. Потом обнаружил эту запись... Никита, так что такое форсайт и кто ты такой?

Я восхищённо покачал головой.

Ай да Миша! Мне и в голову не приходило писать письма или оставлять записи самому себе. Я ведь был уверен, моя более поздняя личность всё и так помнит.

— Ты не знаешь про форсайты? — поразился я. — Честно?

— Нулём, — сказал Миша, скребя по сковородке вилкой. — Писатель такой был, Фредерик Форсайт. И ещё это «предвиденье» по-английски, я помню.

Он вернулся от плиты со сковородой, честно разделил вторую порцию по обоим тарелкам. Сел напротив.

— Ну, рассказывай.

— Несколько лет назад часть людей на Земле стала видеть странные сны, — сказал я. — Про мир после глобальной катастрофы, где почти нет людей, нельзя смотреть в зеркала, бродят чудовища...

Михаил сосредоточенно жевал, глядя на меня.

— При этом мы вроде как попадаем в свои собственные тела, только в будущем, — продолжил я. — Это и называется «форсайтом».

— Понял. — Михаил отломил кусок замороженной булки и стал подбирать ей крошки яичницы. — То есть ты сейчас человек из прошлого — в теле себя в настоящем?

Я кивнул.

С моей стороны я был человеком из настоящего в будущем, но какая разница.

— А мне запись оставил я сам из прошлого, когда оказался в моём теле... Где в этот момент был я? В прошлом?

— Нет. Не слыхал про такое. Наверное, просто отрубился.

— Понятно. — Михаил прислонился к стене и о чём-то задумался.

— Ты мне веришь? — спросил я.

— Пожалуй. Нечестно получается. Я из прошлого в себя попадаю, а я из будущего назад — нет.

Как-то он странно отнёсся к моему рассказу. Словно это и впрямь было для него полной новостью.

— Михаил, так что случилось? Почему мир стал таким?

Он вздохнул. Снял очки, достал из кармана тряпочку и очень бережно протёр линзы.

— Никита... Расскажи, а как оно всё было раньше?

Очкарик без очков сразу становится другим. Михаил теперь выглядел беспомощным и растерянным.

— Ой, блин... — сказал я, соображая. — Нет, серьёзно, что ли? И все так, да? Раньше... раньше было иначе. Хорошо было, только мы не понимали. А что ты помнишь, с чего всё началось?

— Года четыре назад, — сказал Михаил. Вздохнул, нацепил очки. — Я вроде ещё совсем пацан был. Встал утром, в квартире пусто, электричества нет. Свет такой странный... красное небо с облаками. Я смотрю в окно и понимаю, что это неправильно, что всё было не так. А вот как — не знаю. Во дворе шумят, выглянул — народ собрался, обсуждает, что случилось. Но немного народа. Так... я потом прикинул... процентов десять от тех, кто в доме жил. В некоторых квартирах все остались, в других, наоборот, никого. Мобильники ещё работали. Я помнил, как звонить, как разблокировать. Как по интернету лазить. Всё отрубалось потихоньку, странно так... Интернет через три дня только полностью лёг.

— Так про интернет ты, выходит, помнишь, — сказал я с сомнением.

— Помню. Много чего помню. Москва столица России. Лондон из зе кэпитал оф зе Грейт Британ. Волга впадает в Каспийское море. Дважды два — четыре. Я всё помню! Кроме обычной жизни. Как эта Волга выглядела, а как выглядело море... Смысл только понимаю. Я потом искал книги, видеозаписи. Странно так — небо голубое, люди толпами ходят... моря, леса, пустыни... Так и было, да?

— Да.

— Вот гадство! — возмутился Миша.

— И ты так живёшь с тех пор?

— Так и живу. Все живут, кто с собой не покончил. Понемногу приспособились. Поняли, что зеркала опасны, стали их бить. Зима не очень холодная, можно и с плёнкой или листом пластика, особенно если найти квартиру с электричеством.

— Откуда берётся электричество?

Михаил пожал плечами. Встал, снял с плиты ковшик с почти закипевшим молоком. Восхищённо сказал:

— Не свернулось, круто... Я лоханулся, морозилку в этой квартире не проверил. Электричество, говоришь? А откуда газ берётся? Никто не знает! Почему одни продукты стухли, а другие свежие? Серпарды ещё эти... — он зевнул и махнул рукой. Достал из шкафа две кружки, налил молока себе и мне. — Как ночь провёл, Никита? Я заметил, решётка погнута...

Он испытующе смотрел на меня.

— Девочка-змея, — объяснил я.

— Хорошо, что укрылся, — очень серьёзно сказал Михаил. Отпил ещё слишком горячего молока, морщась, но не в силах удержаться. — Она днём хорошая, мирная. А вот ночью лучше не попадаться.

— Сожрёт?

— Задушит. Обовьётся и раздавит. И будет бормотать при этом: «Холодно, так холодно, так одиноко, согрейте меня...» Потом сожрёт... А может, это ниблы грызут...

Он передёрнул плечами.

— Хотел её пристрелить. Но ночью как-то ссыкотно, а днём жалко.

Михаил снова зевнул. Виновато сказал:

— Не выспался, извини...

— А из Москвы уйти мысли не было? — спросил я.

— Уйти? — Он как-то нехорошо хихикнул, опустил подбородок на грудь. — Мысли-то были...

— Ну? — насторожился я. — Михаил? Разморило тебя?

Миша поднял голову.

Я вздохнул.

— Привет, Миша.

— Здравствуйте, Никита! — Он обвёл кухню глазами. — Ого! Тут газ есть! Я вас нашёл или вы меня?

— Ты меня. Ты, который из будущего.

— Всё нормально? Он запись посмотрел? Поверил?

Миша явно изнывал от любопытства и был горд собой.

— Посмотрел, поверил.

— Вы поговорили? — Миша уставился на недопитый стакан с молоком. — Или только ели?

— Он ничего не помнит, — объяснил я. — Никакого События, никакой жизни до него. Однажды проснулся, а мир вокруг такой.

Миша вскочил, едва не приложившись головой о полку с какими-то запылёнными вазочками и фарфоровыми фигурками. Опасливо посмотрел вверх.

— Всё забываю, что я тут высокий... Правда, очень высокий?

— Богатырь, — мрачно ответил я. — Короче, местные ничего нам не расскажут, потому что они ничего не помнят. Для них этот мир единственный, который им знаком.

Миша начал прохаживаться по кухне взад-вперёд, как-то очень легко заполнив её всю.

— Я подозревал! Я когда местных расспрашивал, они все бормотали «ничего не помню», «ничего не знаю». Значит, это они всерьёз!

— Мне так вообще не отвечали.

— Ха! Знаешь, когда у тебя большой пулемёт — отвечают!

Я невольно улыбнулся.

Пулемёт — он располагает к откровенности.

— Пришёл бы ты минут на пять позже, — вздохнул я. — Что-то мне Миша-старший рассказать собирался. Про то, почему он не покинул Москву.

— И так до часа ночи ждал, чтобы ты точно заснул, — обиделся Миша.

— А чего так долго?

Миша вдруг заметно покраснел.

— Под фонарём нас с Леной увидел? — понял я. И попытался пошутить: — Ну... ты тоже с девушкой ушёл.

— Ха! Она тут с папой! — возмутился Миша. Постоял у плиты, потом выключил газ. — Надо экономить. Хорошее место.

— Думаешь, кончится?

Он пожал плечами. И предложил:

— Навестим Нюру? Мне интересно, она помнит, что ночью было, или нет?

— Значит ты её знаешь?

— Так я-взрослый тут полгода живу! Он всех знает, и я со многими познакомился.

— Потому что с человеком, у которого большой пулемёт, лучше дружить... — ехидно сказал я.

Встал, шагнул и невольно поморщился.

— Что у тебя с ногой?

— Да если б знал! Связка, наверное, порвана. Так с первого форсайта. Иногда слабее болит, иногда сильнее.

— Сейчас...

Михаил открыл холодильник, сморщился от зловония, но всё же начал рыться на самой верхней полочке дверцы.

— Не устраивай тут газовую камеру! — попросил я.

— Да сейчас...

В итоге он снял всю полку, вывалил её содержимое на стол и закрыл дверцу. Стал рыться в тюбиках и коробочках.

— Всё давно испортилось, — сказал я. — Не зря же в холодильнике хранили.

— Зря. Как правило достаточно не нагревать выше двадцати пяти градусов. А тут холодно всегда...

Он торжественно поднял какой-то тюбик.

— Вот, эта дрянь вообще не портится, это вьетнамская мазь с ядом кобры. Давай ногу.

— Ты уверен?

— Не трать время, а? — Миша сверкнул очками.

В результате я стянул берцы, закатал штанину, снял носки и уложил ногу на свободную табуретку. С радостью увидел, что носки свежие, трофей из квартиры с зеркалом.

— Соблюдаешь гигиену, это хорошо, — похвалил Миша. — Некоторые совсем освинячились.

Он помял мне голень, надавил в нескольких местах, уточнил, где болит. И уверенно сказал:

— Привычный подвывих голеностопа. Кажется, есть синовит.

— Чего?

— Воспаление сустава, как следствие регулярных вывихов.

— Ты в кого такой умный? — не удержался я.

— Мама врач, папа врач, и я должен был врачом стать.

Миша выдавил изрядный кусок крема и втёр мне в голень. Потом достал из своей громадной куртки рулончик эластичного бинта.

— Сейчас подлатаю, будет легче. Здешний «я» точно чего-то умеет, у него все карманы лекарствами набиты. Ты спроси при случае, может, он тебе укольчик гормона сделает в сустав? Я побаиваюсь, не пробовал ещё.

Я вытаращил на Мишу глаза.

— А чего? — Он чуть смутился, не прекращая туго бинтовать мне ногу. — Уверен, я бы в его ситуации читал книжки по медицине. Сам подумай, медик в этом мире ценится? Ценится! Лекарства частично сохранились, наверное, и операционную можно найти...

— Вот не надо только операционной! — возмутился я.

Когда я обулся и осторожно опёрся на ногу, ощущение было потрясающее. Словно и не болело ничего и никогда!

— Ты крут, парень, — признал я. — У тебя пулемёт, ты умеешь лечить и восстаёшь из мёртвых.

Миша довольно загоготал. Он и впрямь был здоровенный, громкий, но при этом какой-то бесшабашно позитивный.

— Пошли к Нюре.

Я кивнул.

К Нюре и впрямь надо было сходить. Что-то меня смущало в ней, и вовсе не ночное превращение в змею.

Странное ощущение — идти по Миру После вдвоём.

Не знаю, пытался ли я из будущего найти себе подругу или друга, прибиться к какой-нибудь общине. С другой стороны, я не встречал тут больших групп, разве что семьи иногда попадались. Но все держались обособленно.

Непонятно, на самом-то деле. Люди существа коллективные, всем нужна стая — для безопасности, для общения, для утешения. Даже злодеи сбиваются в банды, даже им нужна какая-то поддержка друг от друга.

Ещё одна загадка, и даже потерей памяти её не объяснить. Забыв свои семьи и прежние чувства, люди обязательно завели бы новые связи.

Мы вышли из подъезда, обогнули давным-давно замёрзший и засохший палисадник. Красные облака ещё не до конца просветлели, часов девять утра, пожалуй.

Нюра была на месте.

Сидела на табуретке перед свечкой в стакане (у неё склад или свечной заводик?), только в этот раз не в белом платье, а в красном. Прежнее, похоже, изорвалось во время превращения. И как она тут не мёрзнет?..

— Привет, Нюра! — громко позвал Миша. — А я тебе конфет принёс!

Девочка задумчиво посмотрела на него. Протянула руку. Миша вытряс на её ладонь несколько ярких леденцов из жестяной баночки.

— Привет, — заторможенно сказала Нюра.

Посмотрела на меня.

Прищурилась.

Вообще-то девочка была очень милая. В том возрасте, когда уже не совсем ребёнок и ещё не совсем взрослая, в общем, сплошь умиление, но и мысль: «Лет через пять бы встретиться».

Только взгляд у неё был недобрый.

— Что ж ты ночью хорошего человека пугаешь? — продолжал Миша. Мне показалось, что он и сам напряжён.

— Ненастоящий... — сказала Нюра, тыча в мою сторону указательным пальцем.

Ладонь разжалась, разноцветные леденцы посыпались под ноги.

— Ненастоящий... — медленно вставая, повторила девочка.

— Нюра, он настоящий, он хороший! — отступая от неё, пробормотал Миша.

Девочка перевела взгляд на него. Нахмурилась. И указала уже на него.

— И ты... ненастоящий... зачем... зачем вы здесь...

У меня по спине пробежал холодок.

— Мы пошли, Нюра, не сердись, — быстро сказал Миша. — Никита...

Нюра оскалилась.

Люди так челюсть растянуть не могут. Рот разошёлся до ушей, блеснули зубы — длинные и тонкие. Между ними затрепетал раздвоенный на конце язык.

Девочка издала протяжный шипящий звук. Встала, опрокинув табуретку. И тут же упала сама: у неё что-то происходило с ногами.

— Бежим, — сказал Миша негромко.

И мы кинулись прочь, в сторону магазинчиков, где он обосновался. Рюкзак тяжело хлопал по спине, я не затянул ремни как следует.

— Никогда! Днём! Не превращалась! — на бегу выкрикивал Миша. — Она! Днём! Милая!

Не останавливаясь, я бросил взгляд назад.

Нюра каталась по асфальту. Она стала ощутимо длиннее, вместо ног из платья торчал и бился в воздухе чешуйчатый змеиный хвост.

— Имел я этот форсайт! — выругался я и поднажал.

Вовремя мне Миша перебинтовал ногу. Голеностоп болел, но работал.

Мы остановились у магазинов, рядом с тёмным пятном и какими-то клочьями, оставшимися от тела варга. Ночью у ниблов был пир.

Нюра билась в судорогах у подъезда. Но то ли днём ей было труднее обратиться, то ли наше бегство её успокоило — она нас не преследовала. Через минуту она затихла, сжалась в клубок. Потом медленно поднялась — это снова была девочка-подросток.

— Я уж решил, придётся стрелять, — сказал Миша, тяжело дыша. — Блин... Жуть, да? Откуда у неё хвост вырос, из задницы?

— Мне кажется, ноги срослись. — Я помотал головой. — Не знаю, не приглядывался!

— А зубы, зубы видел какие стали? — Миша нервно рассмеялся. — Она нас почуяла, понимаешь? Поняла, что мы в форсайте!

— Ты же с ней уже разговаривал!

— Да, разок! Конфет дал. Она поглядывала, но вроде ничего... На тебя злится, факт.

— Что не дал себя ночью сожрать?

— Ну да.

Адреналин ещё будоражил кровь, но нас начинало отпускать.

— Чего от нас хочет Григорян? — спросил я. — Ни хрена мы тут не сделаем.

— От нас просят узнать, а не сделать! — наставительно сказал Миша. — Но если они сами не знают...

Мы мрачно уставились друг на друга.

— Миша, надо отсюда валить, — сказал я. — Ты знаешь, где мы?

— Новогиреево, — ответил Миша. — Мой тут полгода уже обитает.

— А мой только пришёл... — Я представил себе карту. — Двигаем в сторону МКАДа? Может, дойдём до Реутова. Нет, лучше до Балашихи.

— И зачем? — не понял Миша.

— Проверим, что за пределами Москвы.

Парень вздохнул, глядя на фигурку Нюры — та снова устроилась на табуретке. Интересно, зачем она вот так сидит? Завлекает жертву, чтобы сожрать ночью?

— Мой вернётся, — вздохнул Миша. — Форсайт кончится, и он назад потопает. У него тут всюду нычки и укрытия. Он тут прижился.

— А если записку написать?

— Станет он меня слушать... — Миша помолчал, что-то обдумывая. — Ты просто за МКАД хочешь выехать? Потом вернуться?

— Да. Стой, ты сказал «выехать»?

Миша усмехнулся.

— Ты водить умеешь?

Я кивнул.

Своей машины у меня не было, но на права я сдал и время от времени пользовался каршерингом — чтобы не терять навыков.

— Двигай за мной.

Идти пришлось недалеко. Миша уверенно подошёл к одной из машин, застывших на улице — самой обычной с виду. Зеркала разбиты, стёкол тоже нет. Какой-то небольшой китайский паркетник, не из дорогих, но стильный.

Миша запустил руку в проём окна, открыл бардачок, достал и протянул мне ключи.

— Да ладно, — сказал я. — Ты бы хоть прятал их!

Миша улыбался.

Я нажал кнопку — щёлкнули замки в дверях.

— Машина прямо так стоит все годы? Не верю!

— Он следит, — пояснил Миша. — То есть я слежу. Аккумулятор заряжаю, масло меняю, салон от пыли протираю. Иногда езжу туда-сюда. Я однажды в форсайт выпал, глядь — сижу за рулём! Хорошо, что медленно ехал.

Открыв дверцу, я сел на место водителя. Подогнал под себя сиденье — моторчики натужно взвыли, но кресло подстроилось. Панель приборов и экран бортового компьютера были заклеены антибликовой плёнкой от отражений.

Миша, кряхтя, влез на соседнее сиденье, положил пулемёт перед собой на торпедо. Ствол торчал в пустом проёме лобового стекла.

— Мы как на бэтээре, — сказал он довольным тоном.

Я осмотрелся, разбираясь с управлением. Машинально попробовал подстроить разбитые вчистую зеркала.

— Дороги вроде пустые, — заметил Миша. — Можно быстро смотаться.

Да, в основном машины стояли припаркованными вдоль обочин. Событие, наверное, случилось ночью, когда движение было минимальным.

— Ты не перестаёшь меня удивлять, — сказал я Мише. — Оживаешь, ходишь с пулемётом, разбираешься в медицине. Да ещё и машина есть!

Миша аж расцвёл от похвалы.

Я подумал, что любому человеку, даже уверенному в себе, нужны чужие ободряющие слова, нужны другие голоса, кроме своего. Почему же все тут одиночки?

Переключив коробку на драйв, я осторожно нажал на газ. Машина плавно тронулась.

— Начинаем наше путешествие на восток, — объявил я. — Всем пристегнуться. В поездке не будет предложено ни еды, ни напитков.

— Ты только из форсайта не выскочи посреди движения! — попросил Миша.

— Тут уж, приятель, как получится, — ответил я. — От меня не зависит. Но я не буду гнать.

И мы поехали.