ГЛАВА 7

Аня

— Все, он уже далеко. Можешь не скрываться. — Я была довольная собой, улыбалась и мурлыкала под нос песенку. Еще бы! Провернуть все так, чтобы Макс добровольно отдал свой мобильный. Ай да Аня, ай да умница!

Вот только мрачный, как грозовая туча, Ник моего энтузиазма не разделял. И лишь буркнул:

— Молодец.

— Эй. Ты что, не рад? — насторожилась я, поймав его взгляд в зеркале заднего вида.

— Рад, — тоном «помним, любим, скорбим» припечатал Ник.

— Тогда чего ты такой мрачный?

— Выдержка фиговая, — буркнул Ник.

И я, как истинный фотограф с профдеформацией, не смогла удержаться:

— С выдержкой у тебя полный порядок. А вот резкость стоит слегка убавить. А то сейчас на тебя все свои мегапиксели спущу!

— Аня-я-я! — простонал Ник. Правда, почему-то мне послышалось в собственном имени стенание: «За какие грехи мне такое счастье?»

— Что «Аня»? Я уже… — запнулась, подумав, что даже в пылу ссоры называть свой возраст… ну не женственно. Хотя с каких пор я думаю об этой самой женственности? — Больше восемнадцати лет как Аня. А сегодня ещё и «умница», «молодчинка» и «гениальная девочка», сумевшая для тебя достать — заметь, совершенно легально! — телефон, в котором наверняка, если порыться, можно что-то найти.

— Это айфон, — напомнил Ник, намекая, что подобную крепость с наскока не возьмешь и лучше бы был жучок, чем… флирт.

И тут до меня с запозданием начало доходить, что Ник, этот тактик и стратег, подчиняющий логике всё и вся не хуже, чем Земля — силе своего тяготения, и ревнует?! Догадка, столь очевидная, но в отношении Ника абсолютно невероятная и потому не сразу пришедшая на ум, озарила меня. Да так ярко, что я не заметила сменившегося на зеленый сигнала светофора. Меня, «заснувшую» на разрешающий, тут же злостно обгудели сзади. Но я не смогла сдержать улыбку.

— Что? — тут же насторожился Ник.

Так и подмывало ответить: «Всё!» — и еще более загадочно улыбнуться, но… я вспомнила об айфоне и решила, что иногда для женщины главное — вовремя обидеться.

— То. Лучше уж маленький телефончик, чем большое «ничего».

— Согласен, лучше. Но будет вообще супер, если больше ты не будешь флиртовать со всякими посторонними типами.

— Не флиртовать — в смысле, когда ты рядом? — я не смогла удержаться. Словно внутри меня появился бесенок, который так и норовил дернуть за кончик языка и позлить Ника.

— Вообще. Ни рядом, ни далеко…. — Он выдохнул и потер руками лицо, словно так можно было смыть гнев и ревность, и спустя пару секунд тишины обреченно резюмировал: — Никогда не думал, что я собственник.

— Причем жуткий, — не щадя самолюбия Ника, поддакнула я. — И как я тебя такого только терплю?

— Потому что ты меня любишь? — Вопрос серьезный, один из самых главных, который обычно задают в ночной тишине спальни или на романтическом свидании. Но не вот так — на полном ходу по пути в сервисный центр, когда боковое окно машины разбито, а на двери вмятина.

— Люблю, но это не отменяет того, что хочу в этот самый момент придушить! — в сердцах воскликнула я.

— Значит, наши чувства взаимны! — просиял Ник, ничуть не смущающийся того, что запорол всю романтику атмосферы пресловутого вопроса икс, стоящего на втором месте в женском топе «хочу это услышать от него». На первом месте был, конечно, «ты выйдешь за меня?», но его от господина Беркутова я уж точно не дождусь.

Вот так, то ли бранясь, то ли мирясь, мы добрались до сервиса, и там нас… увы, не порадовали.

— Оставьте машину. До конца недели починим, — вынес вердикт механик, вытирая руки о тряпицу. Та была в пятнах мазута и по виду даже грязнее, чем пальцы автослесаря. Потому могла скорее не очистить, а лишь сильнее испачкать их.

— А как же… — я протянула, оглядывая свою «ласточку».

— Можно взять что-то напрокат? — Ник нашелся тут же.

— Можно. В другом боксе есть парочка. Выбирайте, оформляйте и катайтесь. — «Если денег хватит» — механик не сказал, но мне отчётливо послышалось.

«Выбирать», к слову, было особо не из чего. Крошку киа пиканто, в которой просторно мог чувствовать себя Тирион Линнистер и хоббиты-полурослики, но никак не Ник, пришлось с сожалением отринуть. Хотя она была симпатичная и… красненькая.

Зато вторым кандидатом стал УАЗ-патриот. Ник тут же прокомментировал и проржавевшее днище, и царапины, и скол на лобовом стекле… в общем, всем своим видом делал великое одолжение, что берет машину в аренду, потому что это не он, а ему должны платить за сию честь.

Может, он и дольше бы кривился, но… его мелодия, доносившаяся из моей сумки, переключила все внимание на себя.

Я, правда, не сразу сообразила, что это телефон Макса. Но затем достала его из недр своей хобо айфон. Памятуя, что голос зависит и от выражения лица, натянув на губы улыбку и ответила. Пять минут общения и флирта под мрачным взглядом Ника — и договорились о свидании на завтрашний вечер. А то, что я в назначенном месте не появлюсь Максу знать необязательно.

А повесив трубку, я услышала полное решимости:

— Поедем покупать тебе телефон.

— Поздно уже, — я не поняла такого напора Ника.

— Ничуть, — тут же возразил рыжий.

И только перед витриной до меня дошло: кое-кто ревнивый решил: чтобы я и мысли не допустила прийти на встречу и вернуть себе старый телефон, мне срочно нужно купить новый.

Ник еще и допытывался у меня:

— Какой тебе больше нравится?

Я в лучших женских традициях руководствовалась не процессором и объемом памяти, а размером:

— Главное, чтобы был компактный — ответила ни на секунду не задумываясь: с моим образом жизни, когда постоянно нужно на фотосессии то приседать, то снимать в полусогнутом положении, здоровый кирпич, засунутый в карман, жутко мешает. Да и разбивается такой экран на раз. Все же, подумав, добавила: — и с хорошим разрешением камеры.

Глядя на то, как расплачивается Ник, у меня возникало чувство дежавю. Еще несколько дней назад вот точно так же я подтрунивала рыжего, приобретая телефон для него. А теперь вот… ех, придется перекидывать все контакты из облака.

Вот кто бы мог подумать, что в шпионской деятельности больше нервных клеток расходуются мобильные? Никогда бы не подумала!

Симку восстановила тут же, благо паспорт был с собой, написав заявление об утере.

В итоге вернулись на дачу, когда небо уже вызвездило, а луна стояла едва ли не в зените. Но несмотря на усталость, перекусив, я уселась рядом с Ником на диванчик.

Перед нами на журнальном столике лежала черненькая лопата. Ник уже быстро что-то набирал на клавиатуре, а я гадала: получится ли взломать защиту вообще, и если да, то насколько быстро? И удастся ли в телефонных недрах найти компромат?

— И что первым делом нужно для взлома айфона? — задала я вопрос, снедаемая нетерпением. Сильно сомневалась, что Ник начнет пластилином собирать отпечатки с экрана и прикладывать его к кнопке разблокировки. Такое только в фильмах бывает.

— Для начала нужно определить версию iOS.

— Так она же от модели зависит? — Я выразительно кивнула на кирпичик.

— Ань, не все так просто. Даже iPhone конкретной модели с известной версией iOS может быть в данный момент в одном из множества состояний. От этого и зависит выбор доступных мне инструментов. Можно ли будет использовать бэкап и джейлбрейк с физическим извлечением данных или сразу ломиться через израильский сервак Cellebrite…

— Ты прямо как хирург про операцию говоришь. «Состояние», «доступные инструменты»… — хмыкнула я.

— Ну, примерно так оно и есть, — беззлобно пояснил мне, «лезущей под руку», Ник.

— А он будет твоим первым айфоном? Ну, который ты хакнешь? — решила уточнить для проформы. Хотя подозревала: далеко нет. Ник, судя по мелькнувшей на его губах ухмылке, опытный.

— Первый айфон, как ты выражаешься, я «хакнул» на третьем курсе, — не отвлекаясь от монитора, поведал рыжий. Уже, к слову, с чуть отросшими корнями рыжий. — Когда мы с Льдовым, чтоб ему всю жизнь чат-ботов только программить, закусились. Кто быстрее взломает седьмой.

— И как?

— Я выиграл, но по морде получили оба.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что телефон был нашего одногруппника, не мой. Серый ещё специально на нем новый код блокировки установил, чтобы я не видел и все по чесноку. И мы в процессе ломки… В общем, доломали его без возможности реинкарнации. Нас тогда Макс разнимал. — Ник грустно улыбнулся, вспоминая беззаботное студенчество. — К слову, после этого мы первый и единственный раз вместе с Дэном и напились. Он признался, что не такая уж я и мажористая задница и мозги у меня есть. Я в ответ — что не такой он «понаехавший» босяк и придурок. После этого, правда, мы врезали друг другу еще пару раз, но уже так… по-приятельски.

— Ты, главное, этот сильно не ломай… А то его еще, может, возвращать придется.

— Вот сам лично и верну, — тут же помрачнел Ник, видимо вспомнив мой «флирт ради общего дела».

В воздухе повисло напряжение. Причем настолько острое, что меня так и подмывало вывесить на двери табличку: «Не беспокоить, идет взлом!» Особенно когда в окне на секунду мелькнула чья-то неб ритая рожа. Но я решила: показалось. И продолжила допытываться:

— И все же, как ты его взломаешь? Там же этот… код блокировки.

— А я и не собираюсь взламывать.

— Как? — опешила я. Перед глазами мигом пронеслись все мои мучения с Максом.

— Я упоминал, что Серега спецом новый пароль ставил. И знаешь почему? — И, не дожидаясь моего: «Ну и почему же?» — сам ответил: — Потому что у меня абсолютная память. И я в том споре мог бы просто ее поднапрячь и не взламывать мобильный.

— Ты знаешь код Макса? — дошло до меня. В этот миг я почувствовала, что меня обвели вокруг пальца. Прям как маленькую девочку. Пообещали волшебство, чудо, магию и… привели на урок по физике! Еще и заставили кучу формул зубрить!

Вместо ответа Ник просто взял телефон и… понес его к микроволновке. Благо та была выключена, когда айфон оказался внутри.

— Зачем? — не поняла я.

— Сейчас, подожди, подготовлю все для доверительных отношений и объясню.

Я уже без подсказки Ника догадалась, что эти самые «доверительные отношения» не из раздела психологии. Так и вышло — это он подготавливал все для резервного копирования. А чуть позже рыжий просветил меня: защита на айфонах, особенно последних моделей, весьма серьезная. Нет, конечно, можно ломануть, создав отпечаток пальца на 3D принтере в очень четком разрешении (при этом от названного числа пикселей на дюйм я, как фотограф, выразительно присвистнула), использовать пьезоэлектрический преобразователь, который передает голосовые команды с помощью ультразвуковых волн, или подключиться через ту же «Селебрити» — но это долго и не факт, что информация будет вся.

Кажется, теперь я догадалась, почему Макс все же рискнул дать мне свой телефон: он был уверен в его защите.

— Слушай, а как же вы в университете тогда?..

— В защите той семерки дыр было гораздо больше, — почесав затылок, признался Ник. — Я вызвал голосовой помощник Siri и через него активировал службу VoiсeOver. После этого позвонил на телефон Серого, в момент вызова выбрал на экране ответ сообщением и нажал на клавишу «+». Потом отправил специальное сообщение на айфон, и оно вызвало системную ошибку и открыло доступ к интерфейсу сообщений и списку последних набранных контактов, включая полную информацию о них.

— Лучше бы ты проматерился, — призналась я с чувством и вновь вернулась к микроволновке. — А теперь ты скажешь, зачем запихнул туда телефон?

— Это аналог клетки Фарадея. Чтобы, когда я скину данные с телефона, информация об этом не упала на профиль Apple ID.

Теперь я взглянула на кулинарные пристрастия Ника слегка под другим углом.

— Еще скажи, что айфон в микроволновке и зарядиться может.

— Знаешь, эта зараза, конечно, весьма умная, но еще не настолько. Так что не читай всякую чушь в интернетах, — фыркнул Ник.

В итоге инфу с айфона он все же перекинул и мы погрузились в увлекательный мир под названием «грязное белье и способы копания в оном».

Меня больше всего поразило число подружек у байкера. Но это ровно до одного месседжа, короткого такого, но выразительного: «Я вне игры. Разбирайтесь с Беркутом без меня». И дата… та самая, день аварии, точнее «заплыва».

— Значит, он знал… — голос Ника был холодным и чужим.

— А кому это Макс отправил? — задала я вопрос, глядя на абонента, помеченного как «Твенистый».

— Думаю, это он так назвал Марка.

— Марка? — не поняла я.

— Васильича. Он руководил компанией в равных долях с моим отцом. Ну и со мной, после того как я вступил в права наследства. Васильич — старый интриган — начал работать в те времена, когда информационно-спутниковые системы были исключительно прерогативой военных. Да и сейчас, балансируя между максимальной выгодой и законом, умеет договориться и о госзаказах, и о частных сделках. Не в кабинете, набитом юристами, договориться, так и Инга может. А за рюмочкой да в баньке…

Я понимающе усмехнулась: даже в наш век передовых технологий и иллюзии прозрачности многое решают личные связи. Так было и так, подозреваю, будет всегда. Даже если «приватные встречи» заменятся видеозвонками.

Ник сложил ладони шалашом, палец к пальцу. И опер на их стык подбородок.

— О чем задумался?

— О том, насколько Макс уважает Васильича.

— В смысле? — не поняла я убийственной логики Ника.

— Он назвал его для себя «Твенистый», но в сообщении обращается на «вы». Вот я и думаю: то ли автозамена сработала, поменяв «ты» на «вы», то ли это «вы»…

— Сразу к нескольким? — догадалась я.

Ник кивнул и произнёс:

— Но, так или иначе, руководил этим Васильич.

— Нам нужно нарыть на него компромат? — почуяв, что скоро все закончится, я воодушевилась.

— Мне. Не нам, — отрезал Ник. — Этот старый лис опасен. К тому же в компании он бывает редко, предпочитает работать из дома…

Я, в это время машинально просматривавшая сообщения на экране, перебила Ника:

— И я знаю, как туда попасть! — И ткнула пальцем в нижнюю строчку.

Отправителем значился тот же «Твенистый». И он по содержанию приглашал, но по смыслу — приказывал Максу приехать на именины своей племянницы в Брост.

— Подожди… Брост — это тот самый элитный поселок в паре километров к западу от города? — Я нахмурилась, припоминая, что знаю об этом месте кроме того, что оно прямо-таки премиум-элитарное и закрытого типа, с кучей камер и охраны. Случайному грибнику просто так не пройти, да и киллеру пробираться, подозреваю, не очень удобно.

— Угу. С пятью десятками особняков и коттеджей, вертолетными площадками, живописной бухтой, пляжем и яхт-клубом, — тон рыжего подсказывал, что он явно кого-то процитировал. Может, даже самого Васильича. А что? Старик наверняка мог похвастаться своим «домиком в деревне» Нику.

— Слушай, а этот Твенистый, он что, на Макса какие-то виды имеет? — заинтересовалась я и пояснила свою мысль: — Просто обычно коллег на семейное не приглашают

— Ну… — Ник почесал затылок. — Тут сразу две причины: Васильич умеет мешать личное с рабочим так, что это всегда выгодно для него. А на Макса… он сам, может, и не имеет больших видов, но вот его племянница Христина — ещё какие.

— Хм… — Ухмылка выползла на мое лицо мартовской гулявской кошкой. Кажется, на любвеобильного байкера открыли охоту. — Как, однако, все кстати… — Я оттеснила Ника от компа, следуя мудрости: доверься интуиции, но втихаря загугли. Я даже не втихаря, а открыто так. И если рунет не лгал, а лишь слегка привирал, то эти самые именины — завтра. — Нет, каков наглец! — делано возмутилась я, имея в виду Макса. — Это он мне завтра свидание на вечер назначил, а днем — к почти невесте намылился!

Но все же я не смогла удержать маску «оскорбленной в лучших чувствах» и хмыкнула. Ник лишь скептически изогнул бровь, больше ничем не выказав своего отношения. А затем и вовсе оценивающе посмотрел на меня и…

— Аня, даже не думай!

— Блин! Вот почему всем достались нормальные, а мне одной — такой догадливый?! — вопросила я мироздание, впрочем, смотрела я при этом исключительно на Ника.

— Умеющий анализировать, — педантично поправил он таким тоном, что захотелось пристукнуть его подушкой. А потом поцеловать. А затем ещё раз пристукнуть этого телепата, работающего на малых оборотах.

— Ник, ну, согласись, отличная же идея: я, прикрывшись камерой…

— Какой камерой? — удивился Ник.

— А чем еще? — уже опешила я.

— Максом, — выдал рыжий. — Ты же с ним собралась пойти на именины и проникнуть в дом…

И тут я выдохнула: фух. Все-таки мне достался почти нормальный. Только слегка бракованный и… очень логичный собственник!

— Вообще-то, я собралась узнать, кто будет снимать торжество, и напроситься ассистентом, — фыркнула я возмущенно.

— Ты так уверена, что будет фотограф? — голос Ника был щедро разбавлен скепсисом, как газировка — красителями и ароматизаторами.

— Чтобы на именинах молодая, богатая и красивая девушка — и не позвала фотографа? Да скорее там фуршета не будет, чем оператора.

— И все же… — заупрямился Ник, которому явно не хотелось, чтобы я участвовала в последнем этапе операции «поймать убийцу».

— Давай посмотрим инсту этой Христины, и я точно скажу, будет ли фотограф. И, возможно даже, кто именно.

— Хорошо… — нехотя согласился Ник.

Спустя полчаса, двадцать сторис и кучу фото с аккаунта Христины Ремзы, в миру Ремезновой, я уже с высокой долей вероятности могла сказать, кто будет снимать ее именины завтра: Димитрий Молонгов. Его руку я узнала в большинстве снимков, выложенных в аккаунте Христины. Он любил так работать со светом. Да и ракурсы, позы, в которые он ставил Ремезнову, были характерны.

В итоге глубокой ночью я полезла на личный сайт Димки глянуть в фото-портфолио, чтобы убедиться, его ли это рука снимала. И нашла. Правда, не Христину… Но несколько тематических фотосессий: ангельская, в дыму с цветами, в песках — были точно исключительно его, Димки. Авторские. Об этом говорили даже не локации, композиция, а реквизит.

Все же те, кто думают, что в большом городе фотографов пруд пруди и мы не знаем друг друга, сильно ошибаются. Да, людей, держащих камеру, навалом. Но любителя от профи отличает не только то, что второй снимает много и регулярно, но и состояние. Я не просто жила фотографией как ремеслом. Я ей дышала. Двадцать четыре на семь. Снимала, просматривала работы коллег, училась, общалась в чатах с другими фотографами, зависала на мастер-классах иностранных профессионалов, осваивала новые фишки графических редакторов и снова снимала. Да даже каждое утро, листая ленту новостей и глядя на фото, сделанные коллегами, я отмечала для себя какие-то профессиональные моменты.

Можно сказать, что эта неделя с Ником получилась у меня разгрузочной, выходной. Я не брала в руки камеру. Впервые. За пять лет. Даже в отпуске в Египте, куда мы ездили с бывшим и знакомой парой — ребята только-только поженились, — я умудрилась отснять свадебную фотосессию в морских волнах.

А сейчас сама себе удивляюсь. Впрочем, может, все дело в том, что для меня важнее было наконец найти того, кто пытался убить Ника. А дальше… дальше я старалась не заглядывать. Потому что боялась, что все вернется на круги своя и… Ник исчезнет из моей жизни, как и появился.

Я взяла телефон в раздумье, позвонить ли Димке сейчас и напроситься в ассистенты, или он спросонья меня пошлет далеким пешим эротическим. Все решила зеленая точка. Она красовалась на аватарке Молонгова, без слов говоря: Димка не спит и даже онлайн.

А то, что на дворе второй час ночи, — так это для жаворонков поздно. Для сов — разгар рабочего дня. Главное, чтобы Димка был как раз этой самой совой, а не задолбавшимся от дедлайна дятлом.

Спустя двенадцать томительных гудков (я считала!) трубка отозвалась беззлобно-сварливым:

— Белова, ты офигела!

— Я тоже рада тебя слышать, Димыч, — не осталась я в долгу. И все же хорошо, что мой номер восстановлен. Вон, у старого знакомого он сразу определился и как Молонгов мне «обрадовался»!

А потом, пока собеседник не повесил трубку, ледоколом по прямой поперла к самой сути. Оная сводилась почти к правде: во всяком случае, о подлянке бывшего с обзвоном клиентов я не солгала ни разу, а потом лишь сверху добавила про то, что взяла на себя кредит на машину для бывшего. А он меня бросил, а вот авто — нет. Забрал себе, хозяйственный. И я сейчас в долгах по самую маковку. А завтра взнос. И мне срочно нужна работа.

Сам Димка, два года назад выбравшийся из ипотечного рабства, проникся.

— Давай я тебе взаймы дам, — предложил он.

— Мне лучше не взаймы, а отработать. Давай я тебе фото отредактирую. Или вторым фотографом, да даже ассистентом на ближайших съемках побуду. У тебя ведь наверняка завтра что-то есть.

Я шла ва-банк, потому как могла и промахнуться. Димка замялся. Ник, слушавший наш разговор, был мрачен, но молчал. Я же вцепилась в трубку так, что костяшки побелели. Ждала ответа.

— Да, я завтра снимаю. В Бросте. Репортажка пару часов в параллель с фотозоной. Обычно я в такие места стараюсь никого не брать…

Он не договорил, но я и сама понимала: и клиентов дорогих светить перед коллегами не любят, и с охраной в подобных местах бывает строго. Но и мне в дом Васильева надо было попасть позарез.

— Я буду твоей тенью. Клянусь. И могу на себя репортажку взять, чтобы в параллель. Ты же знаешь, как я умею снимать динамику. А заплатишь мне как ассистенту с отражателем.

Репортажную съемку, когда второго дубля быть не может в принципе, я и вправду снимать умела и выхватывала отличные моменты. Только вот была она потяжелее портретной, в фотозоне. И Димка это понимал. К тому же цену за свою работу я запросила в разы меньше, как для «мальчика на подхвате», держащего вспышку, а не профи-фотографа, гарантирующего по итогу отличные кадры.

— Ладно, договорились. Встретимся в десять… — и он назвал адрес в поселке. И мы попрощались.

— Все! — выдохнула я. — Завтра установлю твои жучки в доме этого Твенистого. Ты соберешь компромат и… сможешь воскреснуть с ворохом доказательств. — Был бы бокал, я бы отсалютовала.

Только Ник почему-то моей эйфории не разделял.

— Мне не нравится.

— Что именно?

— Не знаю, что именно, но у меня предчувствие. И я пытаюсь понять…

— Ты просто зануда, — поддела я его. А потом не удержалась и облизнула грубы. Провокационно так.

— Я — зануда? — Ник изогнул бровь.

— Зануда-зануда-зануда… — начала я дразниться и подначивать, как в детстве.

Да, мы оба были серьезными, взрослыми людьми, но иногда так хотелось сказать: «Мяу!» И сегодня мы себе это позволили. Потому что иначе бы взорвались. От сомнений, тревог, напряжения, скопившегося за эти дни, ревности и хрупких надежд, у которых есть строго обозначенный срок годности.

Я это понимала. И Ник тоже. Потому и подхватил мою игру, погнался за мной наверх, когда я рванула на мансарду, скрываясь от «грозного и ужасного зануды». Увы, он тут же меня догнал. И схватил.

Мы стояли рядом. В темноте, которую разбавлял лишь свет луны, проникавший через неплотно задернутые оконные шторы.

Что бы ни случилось завтра, эта ночь — наша. Целиком и полностью. И мне не хотелось ей сопротивляться. Только не ей.

Я замерла, и губы Ника коснулись моих. Жестко, дико, ненасытно.

Ник

Я хотел ее. Всю. Ее тело, ее душу. И понимал, с отчетливостью понимал, что так будет всегда. Я полюбил свою Искру. Меня сводил с ума ее вкус, пьянило ее желание — пряное, острое, сладкое. То, как она выгибалась мне навстречу, — от одного этого я готов был кончить. Мне нравилось доводить Искру до точки, когда ее зрачки расширялись, заполняясь че рной пеленой страсти, губы приоткрывались для жадных вдохов, сердце бешено стучало и она, забывшись, выкрикивала мое имя.

Рука сама нырнула под опушку ее джинсов, под кружево нижнего белья. Пальцы нашли чувствительную точку, от прикосновения к которой Искра вздрогнула и… сама прильнула еще ближе.

Касания — скользящие, дразнящие, и еще неизвестно, кого сильнее возбуждавшие — ее или меня. Когда Искра вскрикнула, вцепившись в мои плечи и укусив за мочку уха, я достал пальцы. И, проведя по указательному языком, выдохнул:

— Твой вкус лишает меня разума. — Слова давались тяжело. Кажется, я вообще забыл, как их произносить. — Хочешь попробовать?

Мы оба были в испарине. Дышали через раз, а потом я и вовсе забыл, что такое воздух, когда Энн приоткрыла губы и медленно обхватила ими палец, втянув его в рот, при этом неотрывно глядя на меня.

Захотелось послать все к черту. Схватить ее, опрокинуть на кровать и… Это была пытка. Месть. Сладкая месть моей Искры. Она провоцировала своей податливостью, готовностью, покорностью.

Ее ладони скользнули на мою шею. Ниже. К пуговицам рубашки, расстегивая их. И, отняв палец, она начала целовать, прокладывая дорожку от шеи к груди. Опускаясь на колени, к застежке ремня. Захотелось прикрыть глаза, но я не мог оторвать взгляд от Искры. Видел ее смущение и желание, когда она расстегивала молнию моих штанов. Мое тело закаменело, дыхание сбилось к черту, и я все же откинул голову, не в силах сдержать стон удовольствия. Желание обжигало изнутри, рвало грудь, ломало ребра, с каждым ее прикосновением становясь лишь сильнее, заставляя подаваться вперед, ловя ее ритм. Я хотел оказаться как можно глубже в ней. А Искра дразнила. Ее губы, язык, пальцы…

Она стояла на коленях, прогнувшись, лаская и плавясь сама от удовольствия. Я наклонил голову и поймал ее затуманенный взор. Ей это тоже нравилось.

Тело вздрогнуло помимо воли. Не глядя, ухватился за комод, потому что показалось: вот-вот земля совершит кульбит и меня сметет волной, впечатает в стену от наслаждения, хлестнувшего плетью вдоль хребта до черноты в глазах, до ожога, до невозможности сдержаться.

Когда ко мне вернулось зрение и я смог различить силуэты внутри тьмы, то увидел Искру, сидевшую на коленях. Довольную, как сытая кошка. Взъерошенную, улыбающуюся. Ее палец чертил дорожку в ложбинке грудей, оставляя после себя влажный след.

Она пахла мной. На ее губах были мои следы. Искра облизнулась и, хитро посмотрев на меня, нет, не произнесла — промурлыкала:

— Ты тоже вкусный.

Уснули мы с первыми лучами рассвета, после душа наконец-то дойдя до кровати. И, кажется, я только закрыл глаза, как услышал голос Искры:

— Опаздываем!

Аня

Девять утра. Я носилась по дому, пытаясь одновременно одеться, умыться, причесаться, почистить зубы и перехватить бутерброд. Как Ник умудрился данный сэндвич приготовить, при этом собраться и выглядеть шикарно — я не понимала и откровенно завидовала черной инквизиторской завистью, которую служители костра испытывали к ведьмам.

— Мы не успеем! — сокрушалась я, глядя на часы и понимая: я просто не домчу к назначенному Димкой сроку в эту элитную резервацию.

— Я поведу. На этом участке нет постов и камер, — бросил Ник, садясь за руль.

Возразить я просто не успела, вмиг оказавшись на пассажирском сиденье. Взвизгнули тормоза, и мы помчались по шоссе. Причем на такой скорости, что наши ангелы-хранители явно отстали. Иначе бы наверняка робко постучались в боковое стекло и попросили остановиться, чтобы они могли сойти.

Раньше я переживала об уровне своего холестерина, гликемическом индексе и прочей ерунде. А вот сейчас поняла: не о том ты, Анечка, всю жизнь думала. Молитвы. Вот что реально полезно для здоровья. Правда, психического.

Причем в машине, как назло, даже иконок не было. Видимо, в прокатных авто, как и в такси, они нынче были по регламенту не положены. Зато в ряд стояли три портретика-миниатюры Ньютона, Ландау и Эйнштейна. Поэтому я с перепугу простучала зубами:

— В-во имя г-гравитации, п-пространства-времени, магнитных полей и сервера иже с ними, админь!

Ник бросил на меня недоуменный взгляд, потом увидел «иконки» и… чуть сбросил скорость. Теперь я хотя бы могла отличить, где полоска неба, а где — леса, в котором все деревья слились в один размазанный зеленый цвет.

— Я неплохо вожу, — попытался успокоить меня Ник. — Меня даже ни разу патруль не штрафовал.

— Они просто не смогли тебя догнать, — в сердцах выпалила я.

Судя по тому, что мне ничего не ответили, я была не так далека от истины. Хотя… спустя десять минут, когда я уже привыкла ко второй космической, все же не смогла не признать, что водит Ник и правда отлично. И реакция у него отменная, и машина, несмотря на скорость, идет плавно.

— Знаешь, — смотря на дорогу и только на нее, отозвался Ник, — если бы я не занялся делами фирмы, я мог бы стать отличным хакером. Ломать мне все же нравится больше, чем кодить. Но в детстве я мечтал стать гонщиком.

— У тебя могло бы получиться… — вынужденно признала я. Потому как понимала: такого сродства с машиной и дорогой мне не добиться никогда. Хоть тресни. И еще до меня дошло: сиди за рулем в тот злополучный день не Ник, он бы не выжил при аварии, когда машина рухнула в реку.

— Меня и сейчас все устраивает. Особенно компания. — И он нам миг все же повернул голову и улыбнулся.

Я же, напротив, посерьёзнела, потому как мы, словно сжав время и пространство, все же успевали в назначенное место вовремя и как раз подъезжали к поселку.

— И каковы детали плана?

— Плана? — уточнил Ник. — Ты со своим фотографом заходишь на территорию коттеджа, я помогаю занести оборудование и… по пути к воротам ставлю в кабинет Ремезнова жучки и тихо удаляюсь. Ты же нигде не отсвечиваешь, отснимешь все — и садишься в машину, где я буду тебя ждать.

— Тебя могут узнать, — возразила я.

— Поэтому мне нужны кепка и фотоаппарат. Им очень удобно прикрывать лицо. — Ника не так легко было сбить с намеченного пути.

Мне хотелось возразить, но… Беркутов наверняка тут бывал не раз. В качестве делового партнера, и… вдруг и к нему, а не только к Максу эта Христиночка клинья подбивала… Последняя мысль змеей свернулась вокруг сердца. А я с прискорбием поняла, что и сама, оказывается, та ещё собственница и ревнивица.

— Ты так выразительно засопела, что я просто не могу не спросить: что случилось? — изогнул бровь Ник.

— Эта… Христина. Между вами что-то было?

— Бы… — протянул, наслаждаясь выражением возмущения на моем лице, Ник и насмешливо закончил: — …л. Марк Васильевич. Больше ничего. Клянусь.

Так и подмывало спросить: чем именно? Но мы уже подъехали. У обочины дороги стоял припаркованный опель Димки. Сам фотограф находился рядом. Был он не только широкой души человек, но и просто — широкий. И внушительный. Почти два метра ростом, в щегольской рубашке с модным принтом, джинсах и стильном клетчатом жилете.

— Ого, ты туда что, сразу передвижную фотостудию впихнула? — беззлобно вместо приветствия вопросил приятель. Была у него такая особенность. Он считал меж своими такие слова, как «привет» и «здравствуйте», предрассудками, только отнимающими время. Этим и отличалось его общение с друзьями и коллегами от переговоров с заказчиками. С последними он был предельно вежлив.

— Только одного носильщика, он же водитель. — И представила: — Дима, это Ник. Ник, это Дима. Я спину сорвала, не могу таскать штативы и свет. Попросила друга. Ну заодно и его машину. Моя-то старушка в ремонте.

— Опять? — поддел Димка, прищуриваясь и тем пытаясь скрыть в бороде лезущую на лицо улыбку. У-у-у, ехидна!

— Всего-то восьмой раз за год! — возмутилась я.

Но Димка вспомнил, что у меня машины, особенно с учетом «кредита для бывшего», — больная тема. И свернул разговор.

— Ладно, поехали. Тут недалеко уже. Припаркуем машины. Ник занесет все на территорию и пулей обратно. Местная охрана чужих терпеть не может.

— Без проблем, — широко улыбнулся рыжий, напяливая кепку с широким рэперским козырьком.

Я запоздало сообразила, что оная когда-то была любимой у старшего братца, пока тот не вырос из «всей этой фифтисентовской ерунды». И кепка откочевала на дачу. И вот теперь она дождалась своего звездного часа, не иначе.

Охрана на воротах посмотрела на нас, но по ощущениям — просканировала рентгеном. И при этом оценила не только съемочную аппаратуру, мышечную фотомассу (причем не на глазок, а точно вычислив путем умножения объема фотографов на плотность фотографов), уровень возможной угрозы от операторов, но и размеры наших селезенок, строение копчиков и число прыщей на квадратный сантиметр.

В отличие от гостей мы оставили машины на внешней парковке. «Пожелание заказчицы», — пояснил мой халтуродатель. И без лишних пояснений стало понятно, что эта Христина — та еще стерва, которую природа одарила щедро. Снобизмом. Поэтому, закинув штативы на плечо, Ник и Димка бодро топали по дорожке. Целеустремленно так, не отвлекаясь на мелочи, типа стеклянной оранжереи, пруда с живыми лебедями, павлинов на лужайке, живых изгородей и зеленых статуй. И все было настолько идеально, что невольно возникала мысль: бригада садовников, которая тут работает, знает толк не только в поливе и удобрениях, но и в шантаже. Так цвести петунии могут только под страхом собственной смерти.

— Вот тут сгружай. — Димка махнул рукой, указывая на фотозону.

Та была оформлена в рустикальном стиле: солома, кружево и мешковина, кринки ручной работы, живые цветы, колесо от телеги… Имитирующий старую деревню антураж, простенький и незамысловатый на первый взгляд … А на второй понимаешь, насколько это дорого. Ведь за каждый аутентичный элемент современные мастера древних ремесел просили немалую цену. А здесь все было настоящим. Не из папье-маше. И подковы, и керамические чаши, и цельнодеревянные блюда с резными узорами, и домотканки, и ручная вышивка на салфетках…

— Впечатляет. — Я присвистнула.

Димка приосанился. Весь его вид говорил: «А то ж!» — словно это он сам, а не декораторы работали над этой фотозоной. И, хлопнув по плечу Ника, произнес:

— Ладно, давай! — И уже обращаясь к нам обоим: — Через три часа закончим, если не продлят. Но, если что, Ань, я могу тебя до города подкинуть.

— Я сам заберу, — сказал как отрезал рыжий и, чуть замявшись, добавил: — Ань, а можно твой смартфон? Загуглить надо, а у моего зарядка села…

Пришлось дать. И пока я протягивала свой самсунг, Димка на секунду бросил взгляд куда-то в сторону. Ник тут же незаметно мотнул мне головой: мол, отвлеки. Я понятливо кивнула. А затем переключила все внимание своего коллеги, задав вопрос:

— Как думаешь, стоит тилт-шифт прикрутить или нет?

— Я в плане объективов старовер и считаю, что для репортажки нет ничего лучше телевика, — авторитетно усмехнулся Димка.

Профессиональный спор, чьи фломастеры самые ядреные, вышел коротким, но содержательным. Зато захватил Димку полностью, и Ник незаметно скрылся. Последнее, что я видела, как он подхватил вазу с цветами, изображая то ли грузчика, то ли декоратора.

А потом началась она. Моя любимая работа. Да, она была не самой легкой, хотя со стороны может показаться иное. Делов-то — на кнопку нажимай и станешь шедевратором. Но между кадром и хорошим кадром — пропасть. И ради того, чтобы снимок получился, и на коленях стоишь, и на животе лежишь, держа в руках тушку с объективом. Зачастую тяжеленькую. Это в руках ее покрутить пару минут — ерунда. А пару часов? И держать ее нужно, как винтовку стрелку. Ровно, чтобы не тряслась. Но несмотря на то, что фотография порою выматывала, выжимала все соки, я ее любила.

Любила за то, что снимок — лишь краткий миг стремительной, ускользающей жизни. Но он сам может жить вечно. Любила за воображение. Оно фотографам нужно больше, чем художникам. Ведь художник может выдумать какие-то вещи. А в съемке настолько все обыденно, что приходится быть крайне внимательной, чтобы увидеть необычное.

И сейчас этим самым удивительным была естественность. Улыбки многих гостей были просто улыбками. Широкими и дежурными. Это был не праздник ради праздника, а повод для деловой встречи. Но от нас требовалось показать, что это именно не «встреча без галстуков», а теплая дружеская встреча. И мы с Димкой показывали. Каждым кадром. Мы не лгали зрителю. Мы просто ловили момент искренней радости на лицах.

Я увлеклась. Ушла с головой в работу и… только каким-то чудом, на минуту сделав перерыв и отойдя за угол дома, там, где не было гостей, увидела через панорамное окно Ника. Точнее, то, как он пытается отбиться от трех охранников.

Я не слышала звуков. Их глушили стекла. Но зато отчетливо, как в замедленной съемке, видела: Ник уходит в глухую защиту. Сбивая, уклоняясь, ныряя, ставя блоки. Его теснили в угол. И он, понимая это, яростно сопротивлялся. Но против трех профессиональных бойцов у него не было шанса. И все же рыжий был упертым.

Его быстрая атака двумя джебами центральному здоровяку — когда Ник ударил сначала коротко левой и, дождавшись, чтобы противник начал уворачиваться, встретил его длинным ударом правой — удалась. Охранник пошатнулся, мотнув головой. Видимо, пытался вернуть ориентацию. Вот только двое боковых бодигардеров времени тоже не теряли. И рыжему тут же прилетел удар в солнечное сплетение, от которого он не успел закрыться… За этим ударом последовал еще один и еще.

Я стояла, не в силах пошевелиться, да что там — даже сделать вдох. Воображение дорисовало картину: еще немного — и его просто забьют насмерть.

Сердце, пропустившее удар, наконец сдалось, вбрызнув в аорту порцию крови. А с ней по моим венам волной тайфуна понесся и адреналин.

Ноги сами сорвались с места. Камера, перекинутая через плечо, била объективом по спине. Я нашла дверь черного входа, которая, в лучших традициях Англии, была с окном. Дернула ручку со всей силы и… вырвала ее из гнезда. Недолго думая, саданула латунным набалдашником по стеклу. То пошло трещинами, но устояло. Я ударила ещё и еще. Наплевав на то, что могу наделать много шума, на то, что меня заметят.

Там был Ник. И его в эти секунды убивали.

Наконец стекло поддалось, и в образовавшуюся пробоину я, обдирая кожу, просунула руку. Провернула вертушок замка, открыв дверь, схватила единственное оружие, которое было рядом, — небольшой огнетушитель, висевший на стене, и побежала в ту часть дома, где видела Ника. Вот только когда я ворвалась в кабинет, чтобы оглушить со спины охранников и помочь…

Рыжий уже лежал на полу. Бледный, в кровоподтеках… мне показалось, что он уже не дышал. В мозгу ударом набата прозвучало: мертв!

Над телом склонился один их охранников. Два других стояли чуть в сто роне. Один придерживал рукой голову, второй — пах.

— Сильный, гаден… — пиная по ребрам, начал было тот, что склонился над Ником, и осекся, увидев меня с огнетушителем наизготовку. И тут же подобрался, шагнув навстречу мне. Только ударить не успел.

Меня чем-то приложили сзади. И, уже падая на пол, я услышала голос с чуть характерным старческим акцентом:

— Смотри-ка, даже сдохнуть этот ублюдок нормально не мог. Еще и девку нашел…

А потом насупила темнота. Непроглядная, стылая и вязкая, как осенняя болотная трясина.

В себя я пришла от ощущения, что меня забыли в выдвижном ящике для трупов в прозекторской. А я возьми и очнись. Во всяком случае, было холодно и темно. Хотя… я попробовала приподнять веки, и это далось столь тяжело, что я поняла: играй я Вия, за эту роль жюри Каннского фестиваля мне бы дало пальмовой ветвью по башке. Несколько раз, от испуга. И убежало бы полным составом бояться куда-нибудь, неважно куда, главное — от меня подальше. Ибо я была бы ну очень нату ралистична.

Зато когда я проморгалась и огляделась вокруг, то ощутила некоторую скованность. И как оратор пред публикой, и как перевязанный скотчем будущий труп.

Мой рот был заклеен, руки стянуты за спиной липкой лентой. Ноги — тоже. В общем, классическая гусеница шелкопряда, готовая к окукливанию.

Рядом, среди разбитых осколков стекла и пластика, лежал Ник. Живой! Его грудь медленно, но все же поднималась и опускалась. И… я, сидя в все в том же разгромленном кабинете, правда, уже с задёрнутыми наглухо шторами, связанная… Обрадовалась. Он не умер!

Шумно выдохнула и… увидела Димку. Он был в сознании. Очень злом таком сознании. Тоже в скотче и еще — в бешенстве. В бешенстве даже больше, чем в липкой ленте. И смотрел на меня исключительно матом. Может, он бы выразил свое мнение, ещё и огрев меня по шее, но не судьба-с… Связанные руки слегка мешали.

— У-у-у, — замычала я, пытаясь докричаться до Ника, который был сейчас похож больше на труп, чем на живого человека.

Минута… другая… И он наконец пошевелился. Он открыл глаза, сфокусировав на мне взгляд, и именно в этот момент щелкнул замок. Дверь распахнулась. Стильные остроносые ботинки перешагнули через полог.

— Очухался, — обронил Марк Васильевич.

Это был он. Точь-в-точь как на фото, которое мне показывал Ник. Стильная седая стрижка, аккуратная короткая густая борода, высокие скулы и острый взгляд, чем-то неуловимо напоминавший гвозди, воткнутые в крышку гроба, но ещё не загнанные в дерево по самую шляпку точным ударом молотка.

Ник мыкнул в ответ.

Твенистый сделал несколько шагов, наклонился и содрал скотч со рта, задав вопрос.

— Кто еще знает, что ты жив? — Тон, деловой и сухой, словно речь шла об очередном не сильно и значимом контракте, убедил меня лучше любых угроз: нам конец.

Ник сделал глубокий вдох, закашлялся, пытаясь то ли прийти в себя, то ли отсрочить ответ. Но тот, кто спрашивал, не любил ждать. Несколько шагов уверенной пружинистой походки, в которой не было и намека на преклонный возраст, — и в мой висок уперся пистолет.

— Я жду ответа, — напомнил Твенистый. — Она примчалась тебя спасать… Неужели ты ей ответишь такой неблагодарностью, как пуля в голову?

— Опусти оружие, поговорим, — голос Ника хрипел, а сам он кашлял через слово, как туберкулезник.

— Слушаю.

— То, что я жив, пока не известно никому. Но если я умру, то сегодня же, в час ночи, пойдет веерная рассылка файлов. Среди прочего — доказательства твоей вины в покушении на меня неделю назад и….

— И какие же доказательства конкретно? — перебил Твенистый.

Ник сглотнул.

— Молчишь? И я даже знаю почему. У тебя нет этих самых доказательств. Ты так и не понял: тебя, такого правильного, хотел убить не только я. Все. И Инга, которая в случае отзыва программы на поиск дыр потеряла бы все. И вор Романов, и изовравшийся Лорка… да даже твой дружок Макс, проигравший и набравший кредитов, от твоей смерти только выиграл бы. Это ведь был его косяк в исходном коде.

Я вытаращилась на старика. И, видимо, мой взгляд был настолько выразительным, что тот расщедрился на пояснение:

— Только зная слабости и пороки человека, им можно полностью управлять. И я собирал данные на всех и каждого. Чтобы вовремя суметь заткнуть. Например, Макса, который решил выйти из игры. Но не смог.

— Именно поэтому у меня не получилось вычислить по камерам, кто же спускался к машине, — выдохнул Ник.

— Взломал систему охраны? — В голосе старика мне почудилось то ли удивление, то ли одобрение.

— Проник, — возразил Ник.

— И все равно ничего не нашел, — самодовольно отчеканил Твенистый. — Потому как все, даже я, были в своих кабинетах в то самое время, когда тебе прокалывали шину.

Ник нахмурился. А я буквально ощутила, как он в этот момент просчитывает варианты. С бешеной скоростью.

— Фил?

— Догадливый. — Губы старика исказила жесткая усмешка.

А я вспомнила, как расположена камера в кабинете Локи. Она стреляла в спину сидящего за столом, и если развернуть кресло высокой спинкой к объективу, то… отлично было видно тех, кто входит, часть монитора, но не того, кто сидит за столом.

А старик меж тем продолжил:

— Инга отлично сыграла свою роль, зайдя к Лорке и поговорив с его пустым креслом. А Романов через удаленный доступ имитировал бурную деятельность: на экране мелькали таблицы, словно за столом кто-то сидит и работает. И раз уж ты ничего не придумал, кроме лжи про рассылку, значит, о том, что ты пока жив, ещё никому не известно. — Он довольно улыбнулся. — Поэтому ничто мне не помешает убить тебя окончательно.

У старика слова с делом не расходились. Нас потащили к вертолету. Причина, по которой не пристрелили, мне виделась прозаической: тяжело будет убедить судмедэкспертов в том, что Беркутов погиб из-за автомобильной аварии, если в его голове будет зиять дыра от пули. А меня, видимо, оставили пока в живых, чтоб Ник не сильно дергался. Ну или просто старик — практичный аккуратист и пачкать ковер ручной работы не захотел. Кто этого Твенистого знает?

Нам даже скотч на ногах сняли. А мне и Димке расклеили рты. Вот только помимо липкой ленты отлично заставляет молчать еще и приставленный к пояснице ствол пистолета. Нас так и вели… Как чуть захмелевших гостей, под белы рученьки. И наверняка, увидь кто со стороны, подумал бы, что ничего криминального не происходит. Разве что лицо Ника… но он опустил голову. Вернее, его заставили.

За домом уже резал воздух своими лопастями вертолет. Здоровая такая махина. Не чета пукалкам на два сиденья. В этот с легкостью и байк можно было поместить, не то что три будущих трупа. Я представила, как тело оглушенного Ника скидывают ровно в то место, где утонула его машина. А потом и наши, с высоты побольше, где-нибудь над лесом. Чтобы точно разбились.

Державший меня охранник чуть отстранился, отведя от меня пистолет и переложив оружие в другую руку, а правой подтолкнул, чтобы я живее залезала на борт.

Сглотнула, понимая: все, Аня, дощелкала затвором. И в этот момент сбоку раздался крик Ника:

— Беги!

И рыжий, поднырнув под руку своего конвоира, толкнул того, что следил за мной, повалив его. Раздался звук выстрела. Но я, вывернувшись из просвистевшей в пяди над моей головой пятерни, рванула что есть сил прочь от вертолета. Понимая, что шансов у меня немного. Но если есть хотя бы один — спастись и отомстить за Ника, — я должна его использовать.

Ноги несли меня не по земле, а, казалось, над ней. Миг. Второй… И мой крик, слившийся с автоматной очередью, которая хлестанула по воздуху наотмашь. Сначала показалось, что мне все же перебили спину, но потом раздался крик:

— Лежать. Не двигаться. — И в звуки музыки банкета ворвался вой полицейских сирен.

Перевернувшись, лежа на земле, я видела, как Ника затащили в вертолет и тот, вместе с ним и Твенистым, начал подниматься в воздух.

— Не стрелять! Начать преследование!

Под этот властный крик я наблюдала, как вертушка взмывает и, набирая ход, несется прочь над самой озерной гладью. Она уносила Ника. Понимание, что я больше не увижу его живым, захлестнуло, ударив наотмашь. Твенистый наверняка убьет его…

Падающее с вертолета в воду тело увидели все. Я не могла кричать. Лежа со связанными скотчем руками, я глотала ртом воздух напополам с надеждой и отчаянием…

А вертолет, взмывая все выше, полетел к лесу. Но мне до него не было никакого дела. Меня волновало лишь одно: лишь бы Ник был жив!

Три недели спустя

— Спасибо за дачу показаний. — Следователь недовольно бросил короткий взгляд на адвоката, который все время допроса тихо просидел в углу.

И хотя я не была подозреваемой, Ник все же настоял: при даче показаний рядом со мной будет один из лучших адвокатов — Татьяна Серебрянская. И следователя, который вел дело о покушении на убийство Беркутова, ничуть не обманула мягкая, располагающая внешность защитницы. Видимо, они уже сталкивались и майор знал: у этой очаровательной особы акулья хватка и зубы в три ряда. Впрочем, как и у ее супруга, который вел целую гроздь дел, касательно уже «Глока».

На скамье подсудимых оказались и Романов, и Лорка, и Инга. Оказаться там мог бы и Ремезнов, но он тогда ушел от погони. Зато по странному стечению обстоятельств в тот же самый день, когда нас чуть не убили, один из учебных вертолетов, выполняя маневр на границе области, не справился с управлением и рухнул. Выживших после аварии не было. Во всяком случае, так сообщалось во всех информационных сводках.

Макс пока ограничился подпиской о невыезде. Мысли с дела уголовного перетекли к делу личному: Ника сегодня выписывали из больницы. И я должна была его встретить. Правда, как при этом буду пробираться через толпу журналистов — не представляла. И дело даже не в том, что миллиардер, считавшийся пропавший без вести, вдруг воскрес. Живой, хотя и слегка вредимый. А как он это сделал! На весь, черт его подери, инстаграм.

Я много позже узнала: этот… этот… не очень умный гений, с которого уже сходила рыжина, решил привести доказательства Твенистого в прямом эфире и… заснял все в режиме онлайн. Так что запись попала не только к следователям, но и всем подписчикам Беркутова!

Ник не просто так взял тогда мой телефон. Нет, этот комбинатор фигов с него зашел в свой аккаунт и, недолго думая, врубил прямой эфир, отметив в нем, помимо прочего, и пресс-службу ФСБ. В итоге полмиллиона подписчиков могли лицезреть, как воскресает Никита Беркутов. А телефон, замаскированный в вазе с цветами… стримил все то время, пока Ника избивали, заматывали в скотч…

Больше всего в итоге матерились безопасники, поскольку дело получило большую огласку. И хотя суд должен был пройти за закрытыми дверями, но у крыльца-то журналистов уже не разгонишь… Да и от выхода из больницы тоже.

Но ничего, прорвемся. Камер я не боюсь. И неважно, с какой стороны от объектива я стою. Фотографа снимками пугать столь же эффективно, как десантника — детскими куличиками из песка.

Именно это я и повторяла сама себе спустя три часа, когда оказалась перед больницей. И если войти удалось незаметно, то, глядя из окон палаты пятого этажа на толпу, ощетинившуюся фотокамерами, я ощущала себя тамплиером-одиночкой, стоящим на стене осажденного Иерусалима. А снизу — сарацины. Много сарацинов. А у меня даже бомбы завалящей нет…

— Ник, скажи, зачем ты все выложил в прямой эфи р? — обреченно вздохнула я.

— Потому что я знал: меня обыщут и отберут и жучки, и камеру. — Он подошёл ко мне и обнял здоровой рукой: вторая была загипсована. — Это был банальный расчет: охрана Ремезнова была заточена на то, чтобы обеспечивать высокий уровень безопасности. Они привыкли к жучкам, микрокамерам… одним словом, к специальному шпионскому оборудованию. Поэтому очевидного — слона в кустах, точнее, телефона в цветах — они не заметили.

— Перемудрили с защитой… — хмыкнула я, вспомнив, как сама в одной игре в финале точно так же прокололась: там от уровня к уровню повышалась сложность. А в самом конце задание было до примитива простым. Но мозг, уже привыкший к сверхтрудным решениям, в упор не видел элементарного, и мой промах ознаменовался надписью «game over».

А Ник все это просчитал: и то, что его поймают, и то, что будут искать, а на чем не заострят внимания, разговор с Твенистым… И тогда, сидя связанным в кабинете, он не просто тянул время — он собирал тот самый компромат, которого у него на этого старика не было. Вот только он не думал, что в это его уравнение ворвусь я, с огнетушителем наизготовку.

Мое лицо наверняка было очень выразительным, потому как Ник все понял без слов и поспешил меня обнять и прижать к себе еще крепче. Чтобы я и не думала рвануть в сторону.

— Мог бы жучок подкинуть и не подставляться сам.

— Ань, запись с жучка, сделанная без ордера, — так себе доказательство. Любой матерый адвокат в два счета его разгрызет и выплюнет. А воскресать и добиваться прослушки официально — у меня на это не было времени. В вечер того самого банкета должно было состояться подписание договора. «Глок» продавали.

— Как? — опешила я.

Следствие выяснило (не без помощи Ника, могу на это лучший свой объектив поставить!), что Марк Васильевич Ремезнов давно планировал сделку по продаже большей части фирмы. Успешной фирмы, запустившей амбициозный проект. Компании с многомиллионными контрактами. В общем, весьма перспективной. И что бы произошло со сделкой, если бы пришлось отзывать заявленный как абсолютно безопасный и надёжный комплекс программных продуктов на доработку? Мягко говоря, на биржевом рынке рейтинг компании бы упал.

— Он захотел не просто больших, а очень больших денег в обход инвесторов, которые были серьёзными людьми — настолько, что им в границах одной страны тесно. И в таком раскладе моя жизнь оказалась не столь высокой платой за тридцать миллиардов долларов, которые Ремезнов получил бы от сделки, — он произнес это просто, обыденно, и от этого меня затрясло.

— Не говори так! — Я повернула голову так, что наши взгляды встретились. — Слышишь, не смей так говорить. Никогда. Ты знаешь, что я пережила, сидя у твоей кровати, держа тебя за руку после операции? Как молилась всем богам, лишь бы ты выжил. Тебя когда из озера достали, ты не дышал!

Ник открыл было рот, чтобы возразить. Он уже не раз говорил, что, толкая тогда моего конвоира, он уже все просчитал. И ему нужно было только убрать меня из-под удара. А то, что пуля при этом зацепила его, — ну так получилось. И у него, дескать, было все под контролем, и ранение в плечо этому плану не помешало.

Хотя я знала: Ник врал. Лгал, чтобы успокоить меня. И плана у него никакого не было. Он просто хотел меня спасти. И ему самому спрыгнуть из вертолета удалось лишь чудом.

Вот только в этот раз сказать Ник ничего не успел: против женской истерики любые слова бессильны.

Мои губы затряслись. Тело начала бить крупная дрожь. Только сейчас я наконец позволила себе не быть сильной. Потому что рядом был Ник. Тот, кто укроет меня от всего мира, примет такой, какая я есть. Он стоял здесь, рядом. Живой. Обнимал меня.

До всего, что случилось в коттедже, я думала, что рано или поздно, но мы разойдемся. Что я не смогу без детей. И раз Ник не хочет их, то…

Но сейчас поняла: я буду с ним, наплевав на все, если нужно — откажусь от радости материнства. Главное, чтобы мы были вместе. Потому что, когда он лежал на постели, находясь на границе между жизнью и небытием, я вдруг поняла: умрет он — и мне тоже незачем будет жить. Я разобьюсь вдребезги. Вся. И сердцем, и душой рассыплюсь на осколки.

Я полюбила. Полюбила этого порою невыносимого, логичного и расчетливого до жути, невозмутимого до бешенства, но такого родного и близкого… моего Ника. И не готова была отдать его никому. Даже смерти.

— Обещай, что больше никогда, никогда не будешь так подставляться! — По моим щекам текли крупные слезы, и я даже не думала их вытереть. — И лезть под пули!

Я припомнила, как Ник толкнул моего конвоира. И получил ранение в ныне загипсованное плечо. А ведь мог и чуть правее, в сердце… От этой мысли, которая посетила меня не впервой, я вздрогнула.

— Последнего обещать не могу, — он произнес это серьезно и решительно. — Я все равно тебя закрою собой. Искра, знаешь, если бы мне дали выбор, я бы сделал все точно так же. Потому что у меня появилось то, что важнее собственной жизни, — это ты.

— Ник… — прошептала я.

Но он не дал мне продолжить, перебив:

— И у меня к тебе большая просьба: устраивай истерики почаще, а?

— Зачем? — не поняла я его убийственной логики

— Ну, я хочу подготовиться как следует. Так сказать, протестировать себя, смогу ли без нервных срывов справиться с нашим годовалым малышом.

— Что?.. — Если Ник задался целью меня оглушить и контузить, то ему это с успехом удалось. Прям не только на высший бал, но и экзамен автоматом.

— Я не врал про кольцо. И про предложение тоже. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, чтобы ты была рядом, и… если тебе для того, чтобы быть счастливой, нужны дети — я готов поменяться сам. Я на все ради тебя готов.

Он замолчал, а потом, выдохнув, решительно произнес:

— Аня, ты выйдешь за меня замуж?

Вместо ответа я поцеловала его. Вот только сделала это неосторожно — рядом с окном. И уже к вечеру снимок нас с Ником появился во всех соцсетях. Причем заголовки были от вполне невинных в духе «Никита Беркутов встретил свою любовь?» до «Непотопляемый и несгораемый миллиардер между попытками его убить закрутил новый роман».

Родители, да и Дашка, уже знали, что случилось со мной. Мама, когда я ей все рассказала, рвала и метала, причитая:

— Чтобы я ещё раз тебе поверила? Бедный студент… Помогает со съемками… Я думала, он скромный приличный мальчик! А не этот… — Она запыхтела паровозом, но, видимо, со злости приличных эпитетов не нашла, поэтому закончила, присовокупив к словам завихрения указательным пальцем в виде воронки торнадо: — Не пойми кто!

Папа выражал с мамой молчаливую солидарность. Братец, которого тоже поставили в известность по видеосвязи, лишь присвистнул:

— Ну ты, Ань, даешь! — И за это я была ему безмерно благодарна.

Но у семейно-дружеских громов и молний был один плюс: разлетевшийся снимок из окна больницы родственники восприняли уже не столь бурно.

Вот только после того, как приняла предложение Ника выйти замуж, я поняла: повторного знакомства не избежать. И мне стало немного страшно. Как пройдут пе реговоры? Ибо папа обещался «намылить шею тому паразиту, который втянул их дочурку в опасности». То, что при этом я отделалась ушибами, ссадинами и порезами, а не операцией, длившейся шесть часов, переливанием крови, извлечением пули, наложением нескольких швов и сбором раздробленной кости, родителей не волновало.

В итоге на следующий день после выписки из больницы Ник позвонил моему отцу сам и предложил встретиться… на даче. Наверное, он руководствовался тем, что туда легче добраться, не притащив на хвосте журналистов. Но лично мне импонировало то, что в случае, если «переговоры прирастут в конфликт», удирать легче. Проверено кабачкокрадом, лихо сигавшим через забор.

Вот только зря я вспомнила о ворюге. Мы не успели толком даже сесть за стол и поругаться за чаем, как в калитку начали долбить.

Это был, судя по поговорке «вспоминают — долго жить будет», обессмертившийся за наш счет Прихлебайло. На этот раз он — правда, уже без сторонней поддержки местной светской и духовной власти, а, так сказать, единолично — обвинял нас в… терроризме! Дескать, он видел, как Ник взламывал базу Пентагона с телефона и… потом на следующий день вертолет взорвался. Прихлебайло это тоже сам видел. Правда, по новостям. И… если мы не возместим господину Прохору моральный ущерб в хрустящей валюте, то он все это передаст ФСБ.

— Шоб, значится, посадили вашего рыжего как этого… киберпреступника! Во!

— Прохор, ты сдурел? — Из-за плеча Ника вырос папа. — Моего зятя — и в террористы?

— Это он просто не в себе, наверное, — подала голос чуть запоздавшая мама.

— Конечно, не в себе. Так удариться, падая с яблони… — не удержалась я. — Он, когда кабачки воровал, на нее залез с испугу, ну дерево и того…

— Ань, ты же сказала, ветром поломало… — подозрительно уточнил отец тоном: «Чего я о тебе еще не знаю?»

— Ну да… ветром… и силой земного тяготения под весом этого кабачкокрада. — Я решила: если рассказывать, то уж всю правду. — Вот он теперь моральную компенсацию и требует, потому что ему не только у нас в саду честно воровать не дают, но он при этом и «производственные» травмы получает.

Ну, папа у меня был человек простой и решил, где два перелома, там и третий, и взял в руки полено… что ж, не раз люди пытались сломить дух справедливости. Но чтоб чурбаком… В итоге ворюга шустро удрал, костыляя. А полено мы у отца все же отобрали.

— А откуда вы этого Прохора Прихлебайло знаете? — уточнил Ник у папы, когда тот подостыл.

— Так он же бывший председатель садоводческого товарищества. Правда, я его почти не застал. В тот год, как мы сад купили, он последний месяц работал. Потом ушел.

Ник лишь хмыкнул. Но что-то мне подсказывало: скоро у гражданина Прихлебайло забот прибавится и уже к нему, по его душу, придет участковый.

Потому как если Беркутов брался за дело, то доводил его до конца. Или до повестки в военкомат. О последнем мне сообщил злой, как целая свора бешеных псов, Стас. Причем, если вырезать из его текста все нецензурное, то останутся лишь пробелы и знаки препинания. Ну а кратко… Бывший был весьма угнетен от приказа царского о нужде нести воинскую повинность. В добавок, в этот раз люди государевы оказались неподкупны и таки забрали красна молодца, да и остригли под ноль.

— Я знаю! Это все ты! — вопила трубка голосом бывшего.

— Я?! Как можно было такое подумать, Стас. Где я и где военкомат? Просто ты хотел уйти от судьбы. Но, видимо, шагал слишком медленно и все больше налево. Вот она тебя и догнала.

И только повесив трубку, поняла, что мне жутко повезло увидеть ту измену Стаса: не расстанься я с ним, не отправься к родителям на дачу, то не встретила бы Ника. Человека, рядом с которым даже в самой шумной толпе я чувствовала себя дома.