Снаряд в башке

Мари

Любопытство на лице Ксюши быстро сменяется настороженностью.

— Мама хорошая. Уходи, бабай!

Сказано — сделано. Мартышев скоропостижно уходит… В ступор.

Стоим. Я в смятении, Ксюша в боевой стойке. Макса вообще словно пригвоздило к полу. Едва ли он догадывается, как пугающе выглядит, стоя таким вот хмурым изваянием.

— Всё хорошо, малыш, — заставляю себя улыбнуться, пытаясь спасти ситуацию с минимальным риском для детской психики. — Мы как раз прощались. Да? — добавляю с нажимом в голосе.

Макс неохотно отпускает мои руки, но выметаться не спешит. Жадно рассматривает дочь, медленно опускаясь на корточки. Наверное, сейчас так даже правильнее — позволить Ксюше себя изучить, не нависая сверху грозной глыбой.

— Привет, Кнопка, — хрипло выдавливает он из себя, прочистив горло. — Всё хорошо. Я просто хотел кое-что подарить твоей маме.

Для достоверности даже достаёт из-за уха какой-то поникший цветок и показывает притихшему ребёнку. Отмазка, конечно, на троечку, но в нынешнем положении выбирать не приходится.

Ксюша не спешит как-либо реагировать. Теребит в руках своего медведя, не отрывая от гостя подозрительного взгляда, словно пытаясь без слов показать, что ему здесь не рады и сквозняк, бьющий по ногам из дверного проёма, явление ни черта не в порядке вещей.

— Ты сломал нашу дверь. Уходи, — повторяет непреклонно.

— Не сломал, а проверял на прочность — назидательно поднимает он палец вверх. — Завтра поставлю новую. Из железа. Больше никто не сможет к вам вломиться.

— Даже ты? — задумчиво уточняет Ксюша.

— Даже я… — тяжело вздыхает Макс.

— Тогда ставь.

Царственный кивок вызывает на мужском лице слабую улыбку.

— Тебе сколько лет? — вдруг задаёт он вопрос, которого я больше всего боялась.

— Много, — скупо отвечает ребёнок, всем своим видом демонстрируя нежелание продолжать разговор.

— А зовут тебя как? — не сдаётся Макс.

Ксюша упрямо оттопыривает губу, делая шаг назад.

— Не надо меня звать.

— Ладно, ладно, — примирительно улыбается он. — Момент для знакомства и правда не очень. Понял, осознал, обещаю исправиться. Вот прямо сейчас и начну. Любишь плюшевые игрушки?

Макс кивает на мишку, которого Ксюша сразу же неосознанно крепче прижимает к груди.

— Ксень, пойдём в кровать, — вмешиваюсь, пока он с непривычки всё окончательно не испортил. Демонстративно забираю поникший цветок и стараясь говорить непринуждённо, обращаюсь уже к Максу. — Тебе тоже пора достать шило из… кармана и дать нам передохнуть. Дверь за собой можешь не закрывать. Спасибо, за подарок, я под впечатлением.

Пока Ксюша ворочается под одеялом, безуспешно стараясь поймать украденный сон, я мрачно обдумываю последние слова Макса. Получается, он видел как я встречала Амиля. Тогда ещё щуплого, лохматого и внешне совсем непохожего на представителя какой-нибудь агрессивно настроенной субкультуры. Никогда не задумывалась о том, как выглядят наши с братом отношения со стороны, но если Мартышев понял всё превратно, то мне это только на руку.

Ну приходил, молодец. И что это меняет?

Может, то, что сам пропал, а потом просто окрестил гулящей и даже не стал ничего выяснять? По себе видать мерил, раз не брезговал водить к себе домой другую.

Да и дело не столько в прошлом, сколько в настоящем. В выломанной двери, в испорченном вечере, в опасной непредсказуемости. Снаряд в башке — это ж не лечится. Ну какой из него заботливый и надёжный родитель?

Сама я засыпать в распахнутой настежь квартире конечно же не рискую. Как только дыхание дочери становится ровным, на цыпочках выхожу в коридор.

Макс сидит прямо на полу, привалившись спиной к стене: голова опущена, руки сложены на согнутых коленях. Честно говоря, я всё ещё надеюсь на обещание установить новую дверь и быстрое прощание. Но стоит нам встретиться взглядами, как выражение «не судьба» обрушивается на мои планы со всей неумолимостью.

— Ксюша — моя дочь?

Повисает напряжённое молчание. Я пытаюсь подобрать нужные слова, но чувствую только как от волнения потряхивает мышцы.

— Нет, моя.

Он пружинит на ноги, резко хватает меня пятернёй за подбородок и мнительно вглядывается в широко распахнутые от неожиданности глаза.

— Твоя и чья?!

Холодею от требовательности его тона, но это не мешает ответить твёрдо и с вызовом:

— Моя и козла, с которым я развелась почти сразу. Извини, знакомить не буду. Понятия не имею, на каких он нынче бродит пастбищах.

— Почему скрывала?

— Мартышев, давай не будем впадать в маразм. А то получается, что ты тоже задолжал мне список всех, кого осчастливил за последние пять лет. К рассвету управишься?

Макс морщится будто лимон проглотил. Ну или бревном, тем, что обычно не замечают в глазу, приложило.

— Ладно, иди ложись к дочери. Я переночую в твоей комнате.

— Чего?!

Мы впиваемся друг в друга убийственными взглядами. Я — возмущённо. Мартышев — непреклонно. И неизвестно, сколько бы так продолжалось, не завершись всё крепким поцелуем. В лоб.

— Того. Мы же друзья, — нахально ухмыляется Макс, пользуясь моей временной немотой. — Я не оставлю вас одних в открытой квартире. И это не обсуждается.

Да-да, рассказывай. Только блеск лукавый в глазах мне ой как не нравится!

Макс

Любопытство, как известно, сгубило не одну кошку, а мужикам совать нос, куда не приглашали вообще не комильфо. Но если сильно хочется, то кто ж мне запретит, правда?

Всё-таки такое ЧП в жизни приключилось. Нужно проверить информацию, ибо задом чую, кое-кто пытается меня на… наколоть с хронологией событий. У меня, возможно, есть дочь. Большая уже! Борзая. А я даже как звать её до этой ночи был не в курсе. Нормально, да?

— Не дрейфь, братан, от казусов никто не застрахован, — бубню себе под нос, прикидывая, с чего начать осмотр холостяцкой берлоги Ахметовой. — Не мог в квартире жить мужик и нигде ничего не пометить. Что-нибудь обязательно должен был заныкать преемникам на заметку. Тем более свежим ремонтом здесь явно не пахнет.

Начать поиски решено с любимой ниши — пространства под шкафами. Пока могу сказать только то, что Мари убирает на совесть. Прозрачная плёнка пыли до мохнатых дюн, что у меня раз в месяц выгребает тётка из клининговой службы, никак не дотягивает. Нет, хорошая всё-таки Ахметова хозяйка. И в постели огонь. Если ещё что-то помимо бутербродов умеет сварганить — цены ей не будет. Хоть завтра женюсь.

Подсвечивая себе телефоном, ползаю по ламинату как тот боец в горячей точке. К слову, о горячем… Сдаётся мне за батареей поблескивает глянцем кое-что занимательное…

— Есть! — удовлетворённо пыхчу, вытягивая за край тоненький журнал.

Чтиво и впрямь занимательнее некуда, если ты пацан к эстетике обнажённого тела неравнодушный. А заголовки какие! Мисс апрель… Май… Июнь… А картинок сколько! О-хо-хо… Июль так вообще выдался знойным…

Так, ладно. Мне-то, искушённому, уже не пристало на типографские чернила залипать. Где тут у нас год значится? Ага, трёхлетней давности. Хорошо. Хорошо, но мало. Нужно больше информации.

Вскоре обыск захватывает меня полностью, даже перестаю крутить в уме наш неприятный разговор. Моя Кнопка или нет, глобально это ничего не меняет, но знать наверняка я обязан!

Конечно, Мари понимает, что отцовство даёт определённые привилегии. Причём я бы точно ими воспользовался! Имею право. Ну, пока теоретически. Правда, в таком случае она — паршивка лживая. Впрочем, не буду забегать наперёд, иначе накручу себя так, что за волосы из кровати разбираться вытащу. Для начала мне нужно остыть.

Благо разглядывание её нижнего белья из верхнего ящика комода значительно улучшает моё настроение. Нет, серьёзно. Ни одного приличного комплекта — всё вразнобой. Сколько девушек водил на свидание, ни на ком не видел две разные части: верх и трусы — всегда бантик к бантику. Рюшка к рюшечке.

Кстати, о свиданиях…

Я ж теперь не успокоюсь, пока не гляну, что Ахметова надела на встречу с Германом. Вдруг к тем соблазнительным изумрудным кружевам, что я успел заметить в вырезе халата, на нижних девяносто сейчас красуются такие же?

Так, тпру, фантазия. Терпим до утра, там уже по обстоятельствам сориентируюсь, как это проверить.

Похоже, впечатлившись моим усердием, судьба, наконец, подкидывает мне очередную улику в самом нижнем ящике.

— Да тут не коробка, а ларец с сокровищами! — присвистываю, разворачивая пару явно не новых носков сорок последнего размера. Мари их вместо гольфов разве что смогла б носить.

Дальше — больше: лосьон после бритья, туалетная вода… Мужская. Простенькая, но ничего так. И, что меня особо впечатляет — боксёрские перчатки.

Ладно, мужик в жизни Ахметовой всё-таки был. Тут не соврала. И правильно Мари сделала, что развелась. Так-то психологический портрет слабо тянет на примерного семьянина.

На этой светлой мысли пустой желудок напоминает, что неплохо бы всё же поужинать. Иду на кухню.

Мари себе не изменяет. В холодильнике съедобного как не было в ту нашу давнюю встречу, так нет и сейчас. Какие-то йогурты, яблоки, зелень, молоко. А вот кастрюля на плите вселяет оптимизм… На первый взгляд.

Лунного света недостаточно, чтобы точно определить содержимое. По форме напоминает отварную грудинку, но бульоном не пахнет. Вообще ничем не пахнет.

И, конечно же, шило, которое, кстати, Мари просила угомонить, да видно не слишком-то доходчиво, толкает меня на новые подвиги.

Стараясь сильно не шуметь, рыщу по шкафчикам в поиске ложки. Половник, что попадается под руку, впрочем, тоже сойдёт.

Это что-то тяжёлое — подытоживаю с исследовательским энтузиазмом. И твёрдое как…

— Камень?! — поражаюсь вслух.

Одновременно с этим загорается свет.

— Сметанки добавить? — сонно, а оттого заторможено усмехается хозяйка этой возмутительно негостеприимной кухни.

— Мари, у тебя в кастрюле камень!

— Ну да, — невозмутимо подтверждает Ахметова, не меняя выражение лица ни на йоту. — Я его кипятила.

Спасибо, что пояснила. Мне прямо сразу полегчало.

Повезло, вгрызться впотьмах не додумался. А то б летели мои зубы как та дверь…

— Это что, какое-то национальное блюдо?

Мари сцеживает зевок в кулак, глядя на меня как на непроходимого болвана.

— Это я во дворе подобрала.

— Продолжай.

— В выходные привезут помидоры, засолю их в десятилитровом бочонке и камнем сверху придавлю, чтоб не всплывали. А ты голодный, что ли?

— Говорил же, на террасе собирался поужинать. Но ты мне аппетит, зараза, испортила.

— Кормить не буду, — безапелляционным тоном заявляет Мари. Похоже, просыпаться начала.

Я неторопливо поправляю вырез её халата, нарочно проскальзывая пальцами по ключице.

— Еды жалко? — шепчу вкрадчиво.

И вот не собирался же, а придвигаюсь ближе. Дыхание кожей чувствую: свежее, мятное…

Она сглатывает, медлит чуть-чуть, словно наслаждаясь, и строго стряхивает мою руку.

— Приваживать не хочу.

Пф-ф! Когда это меня останавливало? Исправим.

— Тогда я в кровать. Полежу до утра в голодном обмороке, — усмехаюсь ехидно и выдерживаю театральную паузу.

— Садись за стол, — хрипло командует Мари, направляясь к плите.

То-то же. Она может сколько угодно себе сопротивляться, но рефлекс накормить в женщине неубиваем.

Примерно четверть часа спустя передо мной накрыт целый пир из ничего. Здесь и пёстрый омлет с овощами, и оладьи с клубничным джемом, салат, кофе, суп-пюре…

Мама, я точно женюсь!

— Заморить червячка хватит? — подкалывает Ахметова, меланхолично глядя на то, как я сглатываю, не зная с чего начать.

— Червячка? Да тут на целого питона хватит, — усмехаюсь, погружая ложку в джем.

— Тогда ублажай своего питона. Я досыпать. Мне ещё утром перед Германом извиняться за испорченный ужин.

Меня от протеста аж с места подбрасывает.

— А я ведь предупреждал. — Притворно хмурю брови, пытаясь скрыть предательскую ухмылку, так и норовящую озарить мою мстительную физиономию. — Ничем хорошим это ваше рандеву не закончится.

— В следующий раз выберемся тет-а-тет, — язвительно отзывается Ахметова, с вызовом задирая подбородок. Ну в точности как это недавно делала Кнопка. — Только я и Герман.

— Разоришься оплачивать сама счета, — парирую не без сарказма.

— Могу себе позволить изредка маленькую слабость, — игриво отмахивается она.

Слабость? Это Герман-то?! С какого рожна ему такие почести? Понимаю, что нарочно злит. Но как же бесит! Одной эмалью со скрипнувших зубов можно наесться.

И вообще, пора выяснить, что там на ней за бельё. Только как бы так забраться под халат, чтобы по любопытной роже не выхватить, пока не особо придумывается. Чую, за такие вольности, меня не только за порог не пустят, но и с ветерком прокатят с лестницы. А потом парадной дверью пару раз приложат. Для доходчивости, да-да.

— Постой. У тебя мука на щеке… — Ловлю её за руку, решив пойти по проторенному пути. Ну, в смысле заляпать халат, как уже проделал это с блузой Лины. — Упс…

Клякса получается на загляденье — аккурат вдоль правого бедра. Гы. Моя сладкая ягодка.

— Ты издеваешься?! — моментально взвивается Мари.

— Да ну, перестань. Я с детства такой неуклюжий, — с мнимым огорчением принимаюсь растирать пятно по струящейся ткани. А бёдра-то той же приятной округлости, какими их запомнили мои жадные руки. Освежил, блин, память на свою голову. Теперь там непотребности всякие, одна другой немыслимее. — Меня мать даже к знахарке, помню, водила. Сказали обнимать надо чаще, да вот вырос и стало некому. Не хочешь выручить по-дружески?

— С дверью иди обнимись!

С видом оскорблённой невинности Мари скидывает с себя мою руку и прошмыгивает в тёмный коридор.

Фу ты, какие мы вредные.

Выждав, когда она скроется в ванной, тихонечко крадусь следом. Непруха какая-то, хоть в щель бы проглядывалась!

Извиняй, дорогая, ты не оставляешь мне выбора.

— Ну прости, психанул. Чего ты дуешься? — Бессовестно заглядываю в святая святых.

— Пошёл вон! — прилетает в меня вместе с халатом.

Да ради бога. Что хотел я увидел — скромные хлопковые трусы. Даже без бантика. По крайней мере, Германа к себе подпускать Мари сегодня точно не планировала. А завтра… Завтра устрою ей профилактику.