Эстетика обнажённых душ

Мари

Никогда ещё дорога в родительский дом не была для меня такой волнительной. Я в основном отмалчиваюсь под предлогом того, что не хочу будить задремавшую у меня на руках Ксюшу, но на самом деле переживаю, как пройдёт знакомство Макса с моим папой.

Пока ждала Мартышева, набралась храбрости позвонить отцу. Предупредила, что приеду с парнем, и он вроде как отнёсся нормально. Даже пошутил, что уже не надеялся выдать меня замуж. Но меня всё равно терзает тревога. Одно дело заявиться с новым знакомым и совсем другое — с «Козлом, который обесчестил мою дочь!».

И доказывать, что дочь сама честь не сберегла — бессмысленно. «Ответственность в этих делах на мужчине». Хоть тресни!

— Может, оставишь нас, а сам сперва домой заедешь? — вздыхаю, разглядывая из машины новенький забор. Стараниями Амиля наш дом теперь и не узнать. Гостей не стыдно пригласить. Ещё бы не было так нервно.

Макс расстёгивает ремень безопасности, не переставая внимательно смотреть на меня через зеркало заднего вида.

— Шутишь? — тяжелеет его тон.

— Серьёзно. Навестишь мать, ей будет приятно. А к нам уже на ужин…

— Я проведу эти выходные с вами, — перебивает он с улыбкой, но твёрдо. — Да и целых полдня с матерью! Мы друг друга столько не выдержим. Хочешь нас вконец перессорить?

— Мам, пусть с нами идёт! — вклинивается Ксюша, сползая с моих колен, открывает дверь и выскакивает на тротуар.

Макс подмигивает, расплываясь в широкой улыбке. Надо же, как спелись.

Едва выходим из машины, он притягивает меня к себе, сгребая в объятья.

— Ты чего такая деревянная? Уже накрутила себя?

— Какой ты чуткий, — вздыхаю в воротник его куртки. — И внимательный. И…

— …мне здесь не особо рады.

— И мысли читаешь.

Его пальцы проскальзывают по щеке вниз, приподнимают мой подбородок.

— Всё будет хорошо, — ласкает дыханием моё ухо.

У меня ноги подкашиваются от удовольствия. Макс такой домашний в этой кожаной куртке и джинсах, так уютно укачивают сильные руки. Мне до того хорошо, что становится страшно: настолько всё кажется хрупким и нереальным.

— Надеюсь, — стараюсь усмехнуться, чтобы не так сильно дрожал голос. Одновременно стыжусь и боюсь своей уязвимости. — Ладно, всё, проехали. Минутка слабости прошла.

— А поцелуй наудачу?

— Перебьёшься. — Со смехом толкаю его в плечо.

— Так не пойдёт.

Не успеваю увернуться, как железные тиски обхватывают мою талию. Макс рывком возвращает меня назад, щёку колет щетина на его подбородке. Он слегка поворачивает голову, томительно долго просто греет дыханием мои губы и… я сдаюсь. Сама его целую, не слишком решительно, но с таким упоением, что в груди начинает саднить от нехватки кислорода.

Его глаза закрыты, солнце подсвечивает выгоревшие кончики ресниц, слепит… Я тоже ненадолго опускаю веки. В висках стучит пульс. Ощущение как будто расщепляюсь на чистые, незамутнённые ничем эмоции.

За спиной нарастает дикий топот. Макс незамедлительно отшатывается под тонюсенький визг Ксюши:

— Спасите! Помоги-и-ите…

В первый раз я тоже жутко перепугалась, но за последний год улепётывающая от гуся дочь стала неотъемлемой традицией наших к деду визитов. А вот Мартышев белеет лицом.

— А ну, кыш! — Макс пытается ногой отогнать раздухарившуюся птицу и одновременно успокоить подхваченную на руки Ксюшу. — Он тебя укусил? Где болит, покажешь?

— За штаны укусил! — жалобно шмыгает она носом и, извернувшись, показывает язык хлопающему серыми крыльями гусю. — Вот тебе, гадина!

— Ну всё, моя хорошая, — приговаривает Макс, порывисто зацеловывая дорожки слёз на детских щеках. — Хочешь, мы из него жаркое на ужин сделаем?

— Ты что?! — Малышка в ужасе распахивает глаза в ответ на резонное, в общем-то, предложение. Затем с несчастным видом косится на своего обидчика. — Я его люблю. Он же не виноват, что глупый.

— И как вас, женщин, поймёшь…

— Даже не пытайся, Мартышев, — улыбаюсь, довольно сощуриваясь. — Женская логика — это разгром мужской психики. Просто смирись. Молча.

— Деда! — вдруг пищит наше чадо, крепче обнимая Макса. — Смотри, кого мы тебе привезли!

Честно говоря, я их знакомить совершенно не готова. Всё на что меня хватает — устремить взволнованный взгляд к калитке, где стоит мой отец, одетый в серую рубашку с закатанными рукавами и лопатой в жилистой руке.

— Кого?

Он цепко разглядывает приосанившегося гостя… Переключает внимание на внучку. По худому лицу проскальзывает едва заметная улыбка.

Маленькая шкодина у деда на особом счету. Его гордость.

— Это мой папа! Представляешь, нашёл нас, — сообщает Ксюша, любовно елозя пальчиками по скулам Макса.

— Угу. С собаками небось искал… А сам-то ты мне ничего сказать не хочешь, «папа»?

Я только тяжело вздыхаю, бросая на Мартышева грустный взгляд.

— Почему же? Хочу. За этим и приехал, — и голос делает такой невинный-невинный. — Только желательно не при девочках.

— Ясен пень не при них. Тут никаких культурных слов не хватит… Рыбку хоть ловить умеешь? Или только «жарить» спец? — красноречиво играет бровями отец.

Боже мой…

— Научусь, если надо. — Слегка теряется Макс. — Ловить в смысле.

— Да я уж вижу, что в остальном ты преуспел.

— Пап, перестань. Ну чего ты…

Я опускаю глаза под суровым родительским взглядом.

— Бери лопату, парень. Червей накопаешь, — наклоняет к Максу отполированный временем черенок. — Что нарыбачишь, тем и отужинаем.

— Да ты не бойся, — ободряюще шепчет Ксюша. — За углом есть рыбный магазин. Поймай мне крабовые палочки.

Раньше заката ждать их смысла нет. Я неторопливо занимаюсь домашними делами. Старательно отгоняю мысли о том, что происходит сейчас на озере. В конце концов, Мартышев вполне способен за себя постоять. Пусть всё выяснят между собой подальше от детских ушей.

К обеду Ксения укладывается спать. Я не нахожу себе места. Чтобы отвлечься, решаю потратить время с пользой, иду собирать урожай с растущей за домом айвы. Заполняю доверху ведро, аккуратно спускаюсь с лестницы, ссыпаю на хранение в ящик и так по кругу.

Как бы ни била ключом жизнь в большом городе, а дома даже воздух слаще. Пьянит и кружит голову, вызывая беспричинную улыбку.

Тихо напевая, иду по дорожке. Под ногами шелестит листва, над розовыми кустами порхают бабочки-крапивницы, благодать! Вот честно, лучшая антистресс-терапия.

Мечтательно улыбаясь, захожу в бревенчатый сарай. Окон здесь нет, солнечный свет проникает лишь через щели меж брёвен. Я ориентируюсь по памяти. Высыпаю айву в ящик, когда на талии смыкаются горячие ладони. У меня по коже проходится россыпь мурашек.

— Помочь? — звучит над ухом хриплым голосом.

Я тут же оборачиваюсь, впечатываюсь носом в грудь Макса. В вязкой тишине слышно, как громко и часто он дышит.

— Ты чего так рано?

— Сначала потерял поплавок… Потом утопил удочку… А после подтянулись знакомые твоего отца с вином, и я решил, что проще купить ребёнку крабовые палочки, чем слушать их насмешки, — выдыхает Мартышев, одной рукой притягивая меня к себе.

— А меня ты чем порадуешь, добытчик? — усмехаюсь, слегка отстраняясь, чтобы поймать равновесие. Я почти физически ощущаю, как сильно нас влечёт друг к другу.

— Исполню любые три желания, — многообещающе шепчет мне на ухо.

Тело заполняется приятной тяжестью. Утягиваю его в угол сарая, где свалены мешки с зерном.

— Ну и зачем быть таким транжирой? Лучше выполни одно. Три раза…

Я не планировала так скоро переводить отношения с Мартышевым в горизонтальную плоскость. Да чёрт! Я вообще не собиралась лезть на старые грабли! Пять лет просыпалась с мыслью, что больше никогда… Ни за что… Да ни в жизни!

Но вот я лежу на прохладных мешках и помогаю ему срывать с себя одежду. Сейчас мне плевать, как больно жалили злые языки, сколько стекла было молча проглочено, сколько слёз о нём было не выплакано.

И я не хочу быть той, кто держит камень на сердце или за пазухой. Хочу быть снова собой. Наивной девчонкой, что верила когда-то словам и клятвам, не ждала предательства, не предавала сама. Не мыслила кого-то другого рядом с собой.

Бревенчатая постройка пронизывает осенней сыростью. Дымный шлейф догорающей неподалёку листвы не в силах перебить запах многолетней пыли. Странное сочетание, но мне нравится. Оно бередит что-то внутри, не отболевшее, давнее.

Привыкшими к темноте глазами читаю на мужском лице игру эмоций, потому что говорить о чём-то сейчас невозможно: губы заняты и мысли путаются.

Макс словно обезумел.

Я точно невменяема.

Тишина рассеивается лишь шелестом сминаемой одежды, громким дыханием, влажным шёпотом поцелуев.

— Замёрзла?

— Не знаю…

Нетерпеливые пальцы впиваются в предплечья, поднимаются вверх, оставляя за собой пылающие полосы. Близость его тела кружит голову. Покрытая мурашками кожа плавится под сильными руками.

— Дай рассмотреть тебя… — Живые кандалы на моих запястьях заставляют откинуться на мешки, теснее обвивая ногами его талию. — Вот так, Мари… Не зажимайся.

Макс продолжает оттягивать мои запястья до лёгкой боли в мышцах, и я послушно выгибаюсь дугой в пояснице. Запрокидываю голову, открывая шею для жадных поцелуев.

Сквозняк зализывает влажные дорожки и прикусы, оставленные его алчным ртом. Меня потряхивает от перепада температур.

— Иди ко мне, согрею… — проскальзывает горячим воздухом по искусанным губам.

Обоюдное нетерпение гасит в зачатке любые проявления нежности. Лавина выстраданного, острого, долгожданного, не даёт вздохнуть. Будто сорвавшись с цепи, беспорядочно цепляемся друг за друга, жертвуя осмысленностью в угоду страсти. И это первобытно. Где-то даже отталкивающе, но необходимо той глухой к условностям потребностью, с какой утопающий хватает воздух. Потому что промедление пытке подобно. Или смерти равно. Или и то и другое. Выяснять не берусь.

Жёсткая мешковина натирает спину и тяжесть накрывшего меня собой Макса это только усиливает. Кожа саднит, гудят натянутые мышцы, нервы искрят на каждую секунду промедления. От напряжения звенит каждая клеточка. Не от дискомфорта, нет. И даже не от холода. Нас обуял животный голод, что расползается по всему телу, нещадно ломает каждую кость.

Но Макс не тот, кто будет долго топить в сиропе, прежде чем взять своё. Ему не привычно сдерживаться. Ему вообще несвойственно чем-то себя ограничивать. И всё же то, что он со мной вытворяет — это что-то запредельное. Бесстыдное, как его непосредственность. Неистовое, как его ярость. Ошеломляющее, как его раскаянье.

Лицо нещадно пылает, когда Макс замирает, прижимаясь лбом к моему лбу.

Громко втягивает воздух, словно перед решающим рывком…

Коротко выдыхает мне в приоткрытый рот…

И я захлёбываюсь от острого чувства единения.

Простые движения и ритмичное перекатывание мышц топят в удовольствии. Это даже не физика, а что-то происходящее на уровне духовных материй. Какой-то невидимый ток, что полосует нервы, оставляя рубцы расцветать эндорфинами.

Жарко. Торс Макса блестит в полумраке, покрытый испариной. На плечах набухают алые борозды, вероятно, оставленные моими ногтями. Не помню, когда его пометила, но результат приятен до одури. Он напрочь сносит концентрацию, осознанность, всё.

Запах мужских духов в тепле распускается, перебивает горечь дыма и терпкую сладость айвы. Тем давним октябрём Макс пах точно так же. И вот эта тонкая нить, связывающая настоящее с прошлым, резко натягивается, выворачивая меня душой наизнанку.

Лёгкие сжимаются то ли в стоне, то ли во всхлипе, то ли в полном дикого восторга крике. Потому что ещё никогда, никогда в жизни мне не было так хорошо! Никогда я ещё не растворялась в другом человеке вот так — без остатка.

— Макс… Боже… — еле слышным выдохом.

Обмякаю под ним с закрытыми глазами, досматривая, как медленно тает вспыхнувшее под веками зарево.

Макс замирает. Весь дрожит, как дрожала я от эмоций в наш первый раз.

— Продолжим? Или сначала хочешь прийти в себя?

Загнанно дышу, пытаясь сфокусировать на нём плывущий взгляд и собрать в кучу ошмётки мыслей.

— Что? — спотыкаюсь на одном-единственном связном слове, с трудом срывающимся с непослушного языка.

И неотрывно смотрю на его рот, намереваясь прочитать по губам, если слух опять подведёт.

— Говорю, Ксюша нас не потеряет, если мы сразу перейдём ко второму желанию?

— Она спит.

Макс ничего не отвечает. Просто медленно обводит губами горящие скулы. Заново по капельке, по миллиметру вдыхает жизнь в моё тело, как будто напрочь потерявшее чувствительность.

Не подозревала, но…

Удовольствие такой силы размазывает.

Наша близость как встреча после долгой разлуки. Первый раз — череда хаотичных объятий, слепящий восторг, оглушающий пульс. Получилось больше надкусить, чем распробовать.

Второй — не менее пылкий, но всё же диалог. Прислушиваюсь к себе, присматриваюсь, что нравится ему. Уже не так торопливо… по крайней мере, поначалу. Ведь заканчивается всё сбитым вхлам, хрипящим у обоих дыханием и просыпавшимся из крайнего мешка зерном.

Третий… третий это больше про эстетику. Эстетику обнажённых душ.