Глава 2. Выход обычно там же, где и вход
На встречу с Михаилом Марфа не слишком тщательно собиралась — русскую ресторанную школу в одно лицо представлять не надо. Поэтому можно надеть джинсы, кроссовки, волосы стянуть в хвост. Миша все равно все проглотит, если она ему нужна. Но любимыми духами все же сбрызнулась. И под джинсами и футболкой прятался красивый комплект белого кружева.
Встреча прошла совсем иначе, нежели с Клаусом. Во-первых, Марфе действительно вручили банку дягилевого меда с секретной пасеки пасечника-алкоголика, которую Марфа убрала в рюкзачок. Во-вторых, они не пошли ни в какой ресторан. Гуляли, разговаривал. Говорил в основном Миша — это был даже не разговор, а самопрезентация себя, любимого, и своего ресторана. Марфа слушала, сдерживая улыбку.
По дороге они купили по трдельнику и стаканчику капучино и устроились на скамейке. Все это настолько не походило на вчерашнее свидание с Клаусом, что Марфа восхитилась. Она оценила, что Миша не пытается произвести на нее впечатление там, где шансов произвести впечатление у него и не было. И рассказывал он хоть и исключительно про себя, но все равно интересно. Особенно в той части, которая касалась его ресторана.
А сидеть на лавочке, есть трдельник и пить капучино — во всем это было что-то такое… Марфе казалось, что она перенеслась в студенческие годы. Это было не так уж и давно. Но, кажется, все это было совсем с другой Марфой. А все-таки вспомнить ее — приятно.
— Я провожу тебя.
С Мишей Марфа не стала спорить. За него можно не опасаться, не пропадет в вечерней Москве.
Пробки уже рассосались, и Михаил вызвал такси. А потом его опустил — у дома Марфы. Они стояли и смотрели друг на друга.
— Я могу рассказать тебе, как правильно употреблять дягилевый мед.
Марфа рассматривала Мишу, не таясь. Он симпатичный. Приятные черты лица, средний рост, хорошо сложен. И не подавляет так, как Клаус. И как Ромочка. Так, не будем вспоминать Ромочку всуе!
— А есть какие-то особые секреты?
Миша наклонился к ней и прошептал на ухо.
— Я знаю много секретов.
— Убедил. Пойдем.
* * *
Баночка дягилевого меда выставлена на стол. И даже чайник наполнен водой и включен. Зашумел, потом вскипел.
Но хозяйке и ее гостю было уже не до чая.
Миша не стал тянуть кота за хвост. И, едва они устроились на диване, поцеловал Марфу. Ну и хорошо, чего время терять. Целовался Миша умело. От него пахло кофе, выпечкой и немножко парфюмом. И руки у него приятные — теплые, сухие, аккуратно поддерживают спину. И целуется Миша тоже аккуратно, не форсируя события, явно прислушиваясь к реакциям Марфы. А нет их, реакций. Ни-ка-ких. Будто не ее целует и обнимает вполне симпатичный мужчина. А сама Марфа во время поцелуя думает про то, что завтра с утра надо не забыть акт претензий подписать и отправить, сегодня забыла.
Вот Мишина рука аккуратно накрыла ее грудь. А в груди Марфы родилось и тут же было молниеносно придушено робкое возмущение. Так, мы этого хотим или нет, Марфа Тихоновна?!
По всему выходило, что мы хотим чаю с медом и спать. А не вот это все.
Но почему ее вот это все не… не возбуждает? Да даже не трогает!
— Марфа… — Михаил хрипло дышал ей на ухо. — Какая ты красивая, Марфа….
Мужские руки стали смелее. Но тело почему-то, как пишут в любовных романах, коих Марфа прочла аж три штуки, не предавало ее. То есть, предавало, но в другом смысле. Тело отказывалось реагировать на поцелуи и ласки, а хотело в ванну и чай с медом.
Порнуху, что ли, включить? Но так низко Марфе не дал упасть дверной звонок. Он подал голос резко и настойчиво. Мужские руки исчезли с ее груди, а Миша резко отодвинулся.
— Это кто?
Марфа пожала плечами, стараясь ничем не выдать охватившее ее чувство облегчения. А звонок все заливался и заливался, звонивший явно не снимал пальца с кнопки. Марфа со вздохом встала.
— Придется открыть.
За дверью стоял Ромочка Ракитянский.
— Мрыся, чего так долго не открывала? Я был в твоем районе, дай думаю, заскочу. А у тебя свет горит. Слушай, мне позарез надо уткнуться в си… А это кто?!
Рома замер на пороге комнаты. Миша встал с дивана. Двое мужчин смотрели друг на друга. Марфа кашлянула.
— Знакомьтесь. Михаил, ресторатор из Новосибирска. Роман, адвокат.
Рома, демонстрируя совершенно безобразные манеры, не торопился пожать Михаилу руку. Он сверлил Марфу взглядом.
— Это вы так нюансы ресторанного дела тут обсуждали?
— Тебя это не касается, — Марфа одернула футболку и пригладила волосы.
— Меня это не касается? — Ромка прищурился. — Мрыся, я…
— А вы кто Марфе, собственно?
Роман медленно повернулся к Михаилу.
— Кто я Марфе? — ей ужасно не нравился Ромкин голос — такой противно ласковый и спокойный, что это явно не могло кончиться добром. — Я Марфе друг.
— Друг? — выгнул бровь Михаил.
— Друг! — рявкнул Рома. — С детства друг друга знаем! Отцы наши дружат, братья Марфы со мной вместе учились.
— У тебя есть братья? — удивился Михаил, оборачиваясь к Марфе.
— То есть, ты о ней вообще ни хрена не знаешь, но уже лапаешь? — снова тихо и ласково спросил Рома. И вдруг опять резко сменил тон и еще раз рявкнул: — Вали отсюда! Желательно сразу в Новосибирск!
— Рома, прекрати!
— Рома на такие команды только от судьи реагирует, — Роман в два шага подлетел к Михаилу. — Сам выйдешь или помочь?!
— Рома! — взвизгнула Марфа, но было уже поздно. Рома схватил Михаила за шиворот, Михаилу это закономерно не понравились. Потасовка была краткой и почти бескровной. И со словами «Психопат какой-то!» Михаил хлопнул дверью ее квартиры.
Рома поправил чуть сбившийся на бок галстук.
— Мрысь, дай пожрать.
— А леща тебе не дать?! — с наслаждением заорала Марфа. — Что ты себе позволяешь?! Нет, вот скажи мне — ЧТО. ТЫ. СЕБЕ. ПОЗВОЛЯЕШЬ?!
— А он что?! — огрызнулся Рома. — Мрысь, он же даже не знает, что у тебя есть братья. Что он вообще о тебе знает?! А туда же — язык в рот засовывает!
— Рома, твою мать!
— Она бы меня тоже поддержала! Мрысь, ну правда. У него явно к тебе ничего серьезного!
— То есть у тебя, Ромочка, — так же, как он недавно, тихо и ласково спросила Марфа, — с твоими многочисленными девками, которых ты тащишь в свою постель, каждый раз все серьезно?!
— А я-то тут при чем?!
— То есть, тебе можно просто так язык в рот засовывать и лапать — а мне нет?!
— Но ты же девушка!
— Давно нет! — отчеканила Марфа. А потом прошла к входной двери и открыла ее. — Сам выйдешь или помочь?!
Роман мрачно и хмуро смотрел на нее. А потом подошел к двери и уже на пороге мрачно процедил:
— Ладно. Завтра приеду — поговорим спокойно.
Марфа едва удержалась от желания пихнуть его в спину. Но дверь захлопнула с грохотом и наслаждением.
* * *
Что за день сегодня! Хуже представить трудно. По последнему делу накосячил и получил нагоняй от отца. Нет, получил за дело — Рома реально ошибся. Он ошибался все реже и реже, но проколы все еще случались. Но Ростислав Игоревич не упустил случая и натыкал Роме в его косяки. Сына любимого и единственного натыкал. Можно подумать, сам таким не был. Это сейчас Ростислав Игоревич Ракитянский имеет такую репутацию, что шутка про то, что если его имя произнести трижды, то можно вызвать сатану, многим не кажется шуткой. Но когда-то ведь…
Ромка вздохнул и потянул в сторону галстук. Это просто день такой. Отец все делает правильно, и Рома ему благодарен. На самом деле благодарен, без шуток. За науку, за терпение, за бесценные уроки. Просто такой день дурацкий. Меркурий, наверное, ретроградный. И усталость накопилась. И Марфа еще…
Улегшаяся было злость снова вспыхнула, кулаки сами собой сжались. Как она могла?! С этим хорьком… морда как у скунса, глаза бегают! Эх, надо было ему все-таки втащить как следует! Рома принялся быстро стаскивать с себя одежду, голый прошлепал в ванну, пустил воду, потом прошлепал на кухню, налил себе виски, накидал в него льда и с бокалом вернулся в ванную. Ему жизненно необходим релакс. И виски в теплой ванной — то, что надо.
Но ничего не помогало — ни теплая вода, ни виски. Мысли упорно не хотели покидать голову и крутились вокруг Марфы. Нет, завтра надо заехать и непременно прочитать ей лекцию. О том, что нельзя связываться с всякими уродами. Эх… и не накормила, и не приласкала, только наорала. Нельзя так с Романом Ракитянским. Еще и в сиси не дали уткнуться. Впрочем, это ему в любом случае не светило бы. Только в фантазиях.
Ромка вздохнул, поменял перекрест ног, потянулся за телефоном и навел камеру. Сначала в кадр попали не только перекрещенные ноги, устроенные пятками на бортик ванны, но и то, что выше. Роман хмыкнул. За дикпик он получит от Марфы такого леща, что сегодняшний нагоняй покажется милой шалостью. Да и вообще… Никогда не делал и нефиг начинать. Хотя при мысли, что он бы все-таки отправил такое фото Марфе, что-то вдруг заныло слева. А еще кое-что стало все упорнее влезать в кадр. Рома вздохнул, сделал щедрый глоток и поменял ракурс. Теперь в кадре была только пара перекрещенных волосатых ног. Именно такое фото и было отправлено Марфе с припиской: «Как думаешь, пора брить?».
Ответа он так и не дождался. Сообщение было доставлено. Прочитано — и тишина. Ромка сверлил взглядом чат, а потом со вздохом лег затылком на бортик ванны.
Он ведет себя как идиот. Потому что день сегодня дурацкий. И в оформлении документов накосячил. И Меркурий ретроградный. И как же хочется уткнуться носом в сиси!
Вместо этого Рома допил виски, вытащил свое тело из ванны и поплелся на кухню — сооружать себе холостяцкий ужин.
* * *
Марфа все еще возилась с актом претензий, когда в дверь постучали.
— Для всех, кроме Сатаны, я занята еще полчаса! — громко отозвалась на стук Марфа, не отрывая взгляда от монитора.
— А если это сын Сатаны?
Марфе пришлось-таки оторвать взгляд от экрана. В кабинет входил Ромочка Ракитянский во всем великолепии серого костюма и светло-зеленой рубашки.
Марфа скрестила под грудью руки.
— Явился? А что же ты не вызвал управляющего в зал, как обычно?
— Мрыся… — Рома прошел и сел напротив нее. — Нам надо поговорить.
— То, что я работаю, тебя не останавливает, я верно понимаю? — желчно поинтересовалась Марфа.
— Ты все еще злишься, я верно понимаю? — совершенно спокойным голосом парировал Роман. И сделал это абсолютно зря.
— Я не злюсь. Я в бешенстве!
— Марфа…
— Ты вчера повел себя как скотина!
— Марфа! — на его лице отразилась самая настоящая искренняя обида. — Как ты можешь называть меня скотиной?!
— Потому что ты и есть скотина!
— Марфа! — он даже подскочил со стула от возмущения. — Марфа, что ты такое говоришь?!
— Не ори на меня! И никогда, слышишь, никогда не смей вмешиваться в мою личную жизнь!
— Этот мудак — твоя личная жизнь?!
— Прекрати!!! — голос уже срывался на визг. Скотина! Бесчувственная, наглая, самовлюбленная скотина! — Это моя жизнь, и ты не имеешь никакого права в нее вмешиваться!
— Я твой друг, Мрыся, и я…
— Убирайся! — в его плечо ударилась коробка скрепок, открылась и рассыпалась к его ногам разноцветными пятнами. — Выметайся из моего кабинета немедленно!
— Мрыся, я прошу тебя, давай поговорим спокойно!
Следующим в него полетела коробка скобок — и тоже осыпала его, в этот раз одинаковыми серыми штрихами. А когда Марфа схватили в руки степлер — до Ракитянского наконец дошло.
— Все-все, я понял! — он поднял вверх руки. — Понял и ухожу.
Он и в самом деле развернулся и пошел к двери. И уже там, на пороге, обернулся.
— Я зайду завтра. Или послезавтра. — От полетевшего степлера Роман ловко увернулся. И уже перешагнув порог, добавил: — Или через неделю.
Дырокол ударился уже в захлопнувшуюся дверь.
Марфа посидела какое-то время в тишине и одиночестве. Потом встала, пошла к двери кабинета. Под подошвами поскрипывали скрепки и скобки. Марфа заперла дверь изнутри на защелку.
Кажется, она никогда раньше не плакала на работе. Получается, будет в жизни новый опыт.
Ракитянский, чтоб тебя. Друг он ей, видите ли… Марфа рухнула в кресло и расплакалась, плотно прижав ладони к лицу.
* * *
Припухлость у глаз так и прошла. Марфе то дело замечала взгляды в свою сторону и была уверена, что нынешний визит Ракитянского и ее опухшие глаза являются самой животрепещущей темой для шушуканья среди персонала, но упорно делала вид, что ничего не замечает. Хотя желание рявкнуть на всех, чтобы работали молча, подкатывало сильно. Но она сдержалась. Она домой приедет и дома порыдает всласть. Или нет, не будет рыдать. Винишка надо купить. Точно.
В ее планы на вечер вмешалось третье лицо. Клаус.
Клаус: Марта, ты обещала мне еще одну встречу.
Вот и прекрасно. Вот и чудесно. Вместо того, чтобы рыдать или пить вино, она будет целоваться с Клаусом. И точка. И пошел ты на хрен, Ракитянский.
* * *
Марфа со злости сотворила на себе такую красоту, что теперь себя в зеркале не узнавала. Ей показалось, что и Клаус ее не сразу узнал. А потом широко раскинул руки — и Марфа воспользовалась этим приглашением. Клаус обнимал ее, Марфа прижималась крепко и, закрыв глаза, думала о том, что он такой большой, что можно представить, что это Рома.
Не сметь!
Марфа открыла глаза, подняла к Клаусу лицо. И не стала противиться, когда он поцеловал ее в губы. То, что она при этом ничего не почувствовала, Марфу уже не удивило. А вот дальнейшее — очень.
— Марта, — Клаус отодвинулся от нее, но по-прежнему держал ее за руки. — Марта, я хочу с тобой серьезно поговорить. Ты знаешь, Марта, что я скоро должен уезжать. И у меня не очень много времени. Поэтому я… я должен спешить.
Вы привлекательны, я чертовски привлекателен, чего время терять. В полночь, жду.
Главное, чтобы Ракитянский снова не явился. Будем надеться, что артобстрел канцелярией произвел на него впечатление. За этими мыслями Марфа упустила момент, когда диспозиция поменялась. Клаус выпустил ее руки, и теперь у него на ладони оказалась бирюзовая коробочка. Похоже на «Тиффани» — мелькнула мысль. А дальше произошло нечто совсем невероятное. Клаус преклонил колено — прямо посреди тротуара! — и протянул руку с коробочкой, которая с легким щелчком распахнулась. Там было кольцо.
— Будь моей женой, Марта.
Кто-то, проходя мимо, зааплодировал. А кто-то другой даже выразил свои эмоции громким свистом. Марфа видела, как начинают замедлять шаг прохожие. А Клаус по-прежнему стоял на одном колене, протягивая ей коробочку с кольцом.
Сумасшедший дом!
— Ты что творишь?! — Марфа потащила его за руку вверх. — Вставай немедленно!
— Ты ответишь мне? — он, слава богу, встал. Но руку с кольцом по-прежнему держал перед Марфой.
— Ты с ума сошел! — Марфа схватила его за руку и быстро потащила в сторону пешеходного перехода. Быть предметом публичного внимания она не очень любила.
— Я не сошел с ума, — серьезно продолжал на ходу говорить Клаус. — Я весь год думал, Марта. Я тебя люблю. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.
Они остановились у светофора. Марфа поняла, что тяжело дышит. Господи, что за абсурд происходит в ее жизни. Что за…
Она почувствовала, что с ее рукой что-то происходит. А когда резко поднесла ее к своему лицу, увидела на безымянном пальце кольцо. Оно ослепляло. А Клаус смотрел на Марфу и улыбался.
На светофоре загорелся зеленый.
* * *
— Как идет борьба с преступностью, граждане судейские?
— Вашими стараниями — хреново.
— Указ семь-восемь шьешь, начальник, — Ромка расхохотался. — Я к вашей уголовке никаким боком, мы люди простые, маленькие.
— Маленькие люди с большими гонорарами, — проворчал Павлусь, методично уничтожая обед. Петрусь вообще ел молча, не отрывая взгляда от бумаг, лежащих рядом.
— Кто вам мешал пойти на нормальную специализацию? — бессердечно ухмыльнулся Роман. — Что там такого интересного у Петра Тихоновича, что он голову оторвать не может?
— У него там сплошное веселье, — ответил за брата Павел.
— С точки зрения нашего законодательства, идеальный гражданин — это мертвый совершеннолетний мужчина, — не отрываясь от бумаг, пробубнил Петр. И со вздохом добавил: — Если бы дело было в Америке, можно было бы еще добавить — белый.
— Неправда, — отозвался Павлусь. — Такое определение может спровоцировать каннибализм, некрофилию и расовую непримиримость.
— Ну тогда — кремированный совершеннолетний мужчина, — внес уточнение Ромка.
Петр, все так же не поднимая рыжей головы от бумаг, показал другу и товарищу средний палец.
— Какое неподобающее, я бы сказал, порочащее высокое звание поведение для работника следственных органов, — вздохнул Ромка, принимаясь за кофе. Он так соскучился по их совместным обедам с Петькой и Пашкой. Но из их трио он, похоже, даже не самый занятый. Петр Тихонович Тихий, он же следователь Следственного Комитета Российской Федерации, даже за обедом голову от бумаг не поднимает.
— Он себе таким макаром язву еще не заработал? — поинтересовался Рома у Пашки.
— Не, только панкреатит.
В этот раз средний палец был продемонстрирован гражданином следователем уже брату. Брат и по совместительству помощник прокурора на этот жест не обратил ровным счетом никакого внимания и тоже принялся пить кофе.
— Мне чай закажите, — пробормотал Петр, по-прежнему не отрывая взгляда от бумаг.
— Ты насчет панкреатита серьезно? — Рома махнул официанту.
— Нет, так будет, — хмыкнул Павел.
— У вас больше тем для разговора нет? — Петр наконец оторвался от бумаг, со стоном выпрямился и откинулся на спинку стула.
Ромка смотрел на братьев Тихих. Эта парочка — две огромные рыжеволосые детины под два метра ростом и под погонами — неизменно вызывала к себе повышенный интерес общественности, особенно женского пола. Вообще-то, Роман и сам считал себя их братом — третьим, пусть не рыжим, без погон и с другой фамилией. Не зря же он называл отца Петьки и Пашки «Папа-два», а тот его, в свою очередь, «Сын-три». Эти люди были частью его семьи. И за взаимными подколками скрывалось настоящее беспокойство за этих оболтусов. Хотя… кто-то же должен выполнять их работу — непростую и зачастую неблагодарную.
— И куда только Варвара Глебовна смотрит, — Ромка решил поухаживать за гражданином следователем — а вдруг пригодится? — и принялся наливать Петру чай. — Почему не следит за здоровьем младшего сыночки?
— Я старший.
— Размечтался!
Спор о том, кто старше, а кто младше, сопровождал братьев Тихих всю их жизнь. И чхать они хотели на то, что написано в медицинских документах о рождении разнояйцовых близнецов Петра и Павла Тихих.
— Матушке не до нас сейчас, — хмыкнул Павел. — Мне тоже чаю налей. Она отца откачивает и Марфу пытается урезонить.
— А что случилось? — Рома взял в руки чайник. — Из-за чего сыр-бор?
— Марфа замуж собралась.
Соревнование можно было устраивать — кто громче и витиеватее ругается матом — прокуратора или следственные органы. После того, как Ромка выпустил из рук чайник. Петька при этом еще умудрялся бумаги спасать.
В общем, когда им навели порядок на столе, Рома мог более-менее связно говорить. А вот мыслить — нет. Никак. Что значит, Марфа замуж собралась?!
— Да она не собралась, эта прокуратура вечно формулирует как попало, — Петька схватился за чашку с остатками чая. — Она, собственно, уже… того.
— Как это — того?!
— Ракитянский, ты орешь прям как наш батя. Он тоже на весь дом ревел: «Как — замуж вышла?!». А вот так.
— Следственные органы, выражайтесь членораздельно!
— А, кстати, есть у нас такая любимая история про члено-раздельно…
— Петя!
Но Петру уже позвонили и он, махнув рукой, быстро пошел прочь от столика к окну, на ходу принимая вызов. Роман уставился на Павла.
— Ну?!
— Таким тоном с прокуратурой не разговаривают, Роман Ростиславович.
— Паша, объясни толком, что у вас там происходит! — уже взмолился Роман.
— А я, думаешь, знаю? — засопел носом Павлусь. — Мать вчера звонит, говорит, поздравляю, ваша сестра замуж вышла. Я думал, шутка такая.
— За Михаила?! — Ромку осенила внезапная догадка. Ох, чуяло сердце… Надо, надо было ему втащить как следует!
— Да если б за Михаила, — вздохнул Павел. — За Клауса.
— Какого, на хрен, Санта-Клауса?!
— Вот и мы задали аналогичный вопрос. А это такой дядя из Мюнхена. Которого никто, кроме Марфы, не видел.
— Чей дядя?! — опешил Ромка.
— Да чей-то, наверное, — меланхолично включился в разговор вернувшийся Петр. — Нам, думаешь, объяснили?
— А вы Марфу спрашивали?!
— У нее, попробуй, спроси, — хмыкнул Петр — Не лезьте, младшие, в мою личную жизнь. Вот и весь сказ.
— А рыло ему начистить?!
— Так свалил уже, — кровожадно усмехнулся Пашка. — Заявление подали в посольстве, и он укатил в свой Мюнхен. Марфу ждать, она к нему уже чемоданы пакует.
— Слушайте… — Рома переводил совершенно ошалевший взгляд с одного брата на другого. — Вы меня разыгрываете, да?
— Сам у Марфы спроси, — шевельнул погонами на широченных плечах Павел.
— И спрошу!
* * *
Настроение у Ромки было для расспросов самое что ни на есть неподходящее. Ему вежливо и корректно спрашивать не хотелось. Ему хотелось орать.
Что значит — замуж?! Как Мрыся вообще могла выйти замуж?! Тем более, за какого-то Клауса, которого никто не видел. Откуда они вообще у нее все взялись — и Михаил этот, и Не-Санта-Клаус?! Чума на оба дома ваших — и Новосибирск, и Мюнхен!
Нет, там что-то неладно. Это какое-то недоразумение. Марфа не могла, просто не могла так поступить. Ромка едва удерживался от желания позвонить папе-два и спросить: «Батя-два, ты как вообще такое допустил — чтобы дочь твоя в какой-то сраный Мюнхен собралась?!» Останавливала Рому только вероятность того, что испепелить его могут и по телефону. Тихон Аристархович может. Особенно в настроении рева.
И что Роман не приехал к ней раньше?! Но дела навалилась кучей, и потом, Ромке было на самом деле стыдно за свое поведение. Нет, о том, что выкинул этого хорька — не жалел. А вот чувство стыда не пойми за что — присутствовало. И то, что Марфа на него наорала — неожиданно сильно задело. Марфа над ним подшучивала, могла прикрикнуть, но такой неприкрытой злости от нее он раньше никогда не видел. И это… это тоже. Рома давал время — ей, себе. Зашибись время дал. А она замуж вышла!
Во дворе у Марфы не припарковаться. Понаставили машин как попало. Ромка бросил машину на углу, весьма затруднив проезд во двор. А нефиг парковаться как олени, порядочному адвокату встать негде! И Ромка бегом бросился к подъезду.
Марфа не открывала долго. Если там опять… кто-нибудь… Рома сжал кулаки, зажмурился, но под веками все равно вспыхивали какие-то алые всполохи. И дверь наконец открылась.
— А, это ты, — равнодушно бросила Марфа и повернулась спиной. А Роман торопливо шагнул в квартиру.
Она была одна. Вся комната носила отпечаток сборов в дорогу — на диване лежали стопками вещи, на полу стоял, распахнув чрево, чемодан.
— Куда-то собралась?
— В Мюнхен.
— Рановато вроде для Октоберфеста.
— Роман, — Марфа раздраженно бросила кипу тряпок в чемодан. — Ты зачем приехал?
Я приехал, чтобы убедиться, что вся эта история с твоим замужеством — дурацкий розыгрыш. Но это, похоже, не оно.
— Говорят, ты замуж выходишь? — Ромка вяло удивился тому, как спокойно звучит его голос. Ему орать хотелось. Орать громко и в надрыв. Но не получалось почему-то.
— Уже.
— Что — уже?
— Вышла.
Ромке протянули руку. Женскую изящную руку. С кольцом на безымянном пальце. И это кольцо как-то разом вдруг заставило поверить. И стало почему-то очень больно. Так, как никогда в жизни не было.
— Зачем? — спросил он тихо и безжизненно.
— А зачем женщины выходят замуж? — в противоположность ему Марфа говорила громко и как-то… Зло.
— Не знаю. Расскажи мне.
— Клаус любит меня. У него серьезные намерения. Он хочет семью.
— А ты?
— Что — я?
— Ты — любишь?
Они смотрели друг другу в глаза. Рома поймал себя на двух мыслях. Что едва дышит — раз. И два — что совершенно не знает девушку, стоящую напротив.
— Да! — с вызовом ответила она. — Люблю. Очень.
А вот это уже — навылет.
Он кивнул. И вышел.
Уже за дверью в кармане запищал электронный ключ от автомобиля. Отлично. Роману сейчас просто жизненно необходимо кому-нибудь вломить.
* * *
— Я не понимаю, что это? — Тихон Аристархович Тихий мерил широкими шагами спальню. — Что это, Варь? Блажь? Дурь? Назло мне?!
— Дурь, блажь и назло — это все не про нашу дочь, Тиша.
— Я знаю! — он резко остановился. — Но тогда — что?! Мы ведь его даже не видели!!! Не так, Варь, не так я себе представлял замужество нашей дочери.
Он устало опустился на кровать.
— Скажи уж честно, — легкие руки жены легли на его широкие плечи. — Ты себе это вообще никак не представлял.
— Ну не надо из меня монстра-то делать… — Тихон откинул голову назад, прижался щекой к щеке жены. — Я вполне адекватный и… — Сзади раздался тихий смех. — Ну правда адекватный!
— Только ты в это веришь.
— То есть, ты все-таки думаешь, что это назло мне? — вздохнул Тихон.
— Нет, Тиш, — женские руки принялись гладить мужские плечи — Не это точно. Что-то другое. Я не знаю — что. Похоже, что-то серьезное. Но Марфа уходит от прямых вопросов, а давить я не хочу. Да и без толку на нее давить, твой же норов, тогда точно нарочно сделает, — Тихон хмыкнул, а Варвара продолжила: — Нам остается верить в здравый смысл Марфы.
— Должно же у нее быть что-то и от тебя, — Тихон с наслаждением прижался щекой теперь к женской руке на своем плаче и вздохнул: — Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом.
— Как хорошо, что у тебя есть подходящие цитаты на все случаи жизни.
— Да если бы… — снова вздохнул Тихон. — Как я теперь понимаю своего батю…
* * *
Марфа сидела на диване среди стопок сложенной одежды — уставшая и опустошенная. Она не знала, чего ждала от прихода Ромы — и ждала ли чего-то вообще. Его самого — ждала. Ждала и одновременно боялась.
Последнюю пару недель Марфа жила, словно в каком-то полусне. Девушка оглядела комнату, горы вещей, чемодан. Неужели с ней это происходит? Если кто-нибудь сказал бы ей некоторое время назад, что через месяц Марфа Тихая выйдет замуж и будет собираться уезжать жить в Мюнхен — она бы покрутила пальцем у виска или бы расхохоталась.
Фрау Штибер.
Марфа всхлипнула. Это не про нее. Она — Марфа Тихая. А кто такая Марта Штибер? Благопристойная Марта Штибер, супруга Клауса Штибера, с которым они будут на пару управлять двумя его прекрасными ресторанами в Мюнхене.
И та, которая не мучается от безответной любви к сопливому малолетке, вот кто.
Единственная настоящая причина, по которой Марфа сейчас паковала чемодан в Мюнхен — это Ромка Ракитянский. Последний его приход к ней домой, встреча с Мишей, потом визит в ресторан на следующий день и ее долгая истерика со слезами в кабинете — все это яснее ясного показало Марфе, что так дальше нельзя. Что дальше просто некуда. Что это край. Что еще одна такая выходка от Ромы, еще одна фраза «Ты же мне друг, Мрыся!» — и Марфа не сдержится. И объяснит Роме, какой она ему друг.
А это — катастрофа. Не только для Марфы — для всех. Для Ромы, для Пашки с Петькой, для родителей — и ее, и Ромкиных, ведь они давным-давно дружат так, что уже и не дружба это, а что-то больше похожее на семейные узы. А тут Марфа со своей любовью — ненужной, неуместной, нелепой.
Марфа тяжело встала с дивана. Все она правильно сделала. Там, в размеренном и правильном Мюнхене, не видя Ромочку Ракитянского, под личиной благопристойной Марты Штибер она переболеет. Время и расстояние все лечат. Марфа не знала, откуда у нее эта уверенность. Но, кроме нее, надеться Марфе не на что.
Она взяла очередную стопу вещей.
Рома, ты меня спросил, люблю ли?
Да, очень. И это чистая правда.
Только ты спрашивал про Клауса. А я ответила тебе.
Стопка вещей аккуратно легла в чемодан.
* * *
Роман не помнил и не понимал, как жил несколько недель после отъезда Марфы. Он работал. Готовил документы, вел переговоры, участвовал в заседаниях суда. С кем-то говорил, куда-то ездил и что-то ел. Но это все происходило словно бы не с ним. Потому что исчезла какая-то важная составляющая его жизни.
Да нет же.
Исчез самый ее смысл.
Какая же нелепица. Но ощущалось именно так. Он два раза приезжал в ресторан, где работала Марфа. В первый раз развернулся уже в зале. Второй раз — у входных дверей. Что ему здесь делать, если нет ее?
Что ему вообще делать, если ее нет?!
Он сверил глазами ее контакт в телефоне. В соцсетях тишина.
Можно позвонить. Можно написать. Кому? Кому?! Той, которая сказала: «Люблю. Очень». И кого?! Какого-то дебильного Санта-Клауса! Кто это вообще такой? Что ты в нем нашла, Мрыся?! Как ты можешь его любить, да еще — очень?!
Ромка вытряс у братьев Тихих контакты этого Санты в соцсетях. Текст на другом языке понятен через слово — немецкий в школе у Романа был вторым языком, и знал он его на порядок хуже английского. А ты, Мрыся, ты как с ним изъясняешься?! Впрочем, если мужчина и женщина любят друг друга — они поймут друг друга и так. В постели слова и вовсе не нужны. Ромка скрипнул зубами и отпихнул от себя телефон. Чтобы тут же его снова взять в руки.
* * *
Вот в соцсетях Клауса Штибера — ну что за дурацкие имя и фамилия?! — Мрыся отметилась. Совместное фото и подпись: «Фрау Марта Штибер».
Нет. Это не про Мрысю!
Но на фото была она, и Ромка жадно вглядывался в снимок. Марфа улыбалась с фото. Курточка, джинсы, русые волосы по плечам, ясный взгляд прямо в камеру. А этот… Санта-Штибер обнимает ее за плечи! И подписывает фото: «Фрау Марта Штибер». И еще дальше — «Моя Марта». Хрена ли она твоя, уродец?! Морда у тебя явно кирпича просит.
Рома снова отпихнул телефон. И тут же снова подтянул его к себе и принялся листать ленту. Он уже все знал про этого Клауса Штибера — все, что тот соизволил сообщить о себе в соцсетях. И интерьеры его ресторанов выучил так, будто был там завсегдатаем.
Ну как, как он, Роман Ракитянский, дошел до жизни такой — что следит за жизнью девушки через соцсети?! Да потому что это не девушка. Это Мрыся. Его Мрыся!
С которой всегда можно посмяться. Которая его понимает. Может выдать леща — но по-дружески. А если ему на самом деле хреново — пожалеет. По-настоящему. Так, как умеет только она. Так, что после этого на самом деле стане легче. И понимаешь, что все ерунда, и горы готов сворачивать.
А если бы еще позволяла в сиси уткнуться…
Это пошло с того раза, на даче, когда они отмечали окончание второго курса. Они с парнями тогда крепко гульнули, и многое не отложилось в памяти. А вот как обнимал ее, как прижимался лицом к ее груди, какая она вся наощупь — это помнил отчетливо так, будто это было вчера.
Только это было один-единственный раз — и больше никогда не повторялось. А Рома перевел все в шутку и периодически дразнил этим Марфу — но только тет-а-тет, потому что за такие шутки в отношении сестры оба братка Тихих с него бы шкуру спустили несмотря на всю их дружбу. Поэтому это было только их — его и Мрыси. Хотя Ромка иногда на самом деле думал — а вот было бы здорово обнять ее по-настоящему. Не приобнять легко, как он обычно делал. А телом к телу. Вспомнить все ее мягкие изгибы. И какая ее грудь наощупь. А вот какие у нее губы — он не знает.
И никогда не узнает.
Потому что есть такой город Мюнхен. И есть этот сраный Клаус Штибер. Который как раз все про Марфу знает — что положено знать мужу про свою жену. И утыкается ей туда, куда ему заблагорассудится. Не только мосей в сиси, но и… Мелькнувшая в голове картинка белобрысой макушки между женских бедер была такой яркой и такой омерзительно-тошнотворной, что Ромка зашипел. В третий раз отпихнул от себя ни в чем не повинный телефон. Откинулся на стуле, вытянул ноги и уставился в потолок.
Судьба всегда благоволила ему. Так как же так получилось, что его Мрыся теперь чья-то Марта Штибер?! Как?!
В дверь стукнули, потом она отворилась и в образовавшуюся щель проснулась голова секретаря.
Она что-то говорила, но у Ромы было такое ощущение, что выключен звук. Он не понимал ни слова. Лишь последняя фраза дошла до его сознания: «Документы готовы?»
Он не стал переспрашивать.
— Через пять минут.
* * *
— Рома, ты совсем ничего не ешь. Положить тебе рыбу под маринадом? Ты ее любишь.
— Мама, это я, твой старший сын, люблю рыбу под маринадом.
— Старший я. Мам, положи мне студня.
— Марфа всех приучила говорить «студень» вместо «холодец».
— Марфа кого хочешь и к чему хочешь приучит.
— А Клаус у нее наверное по струнке ходит на задних лапках.
— Петя! Ты говоришь о муже сестры!
— Ничего не знаю. Меня с ним не знакомили, на свадьбе мы не гуляли, драки не было. Не настоящий это муж, по-моему.
За эти слова Рома бы расцеловал Петьку в небритые щеки. А вот Варвара Глебовна погрозила сыну пальцем и почему-то недобро покосилась на мужа. Тихий-старший чему-то неопределенно и, кажется, весело хмыкнул. А положение и разговор принялась спасать матушка.
— Варь, ну расскажи, как у Марфушки дела там в Мюнхене.
Варвара Глебовна пихнула в бок закатившего глаза мужа и принялась за рассказ. Потом пошли расспросы, ответы, комментарии. Рома слушал все это, вяло ковыряясь вилкой в рыбе под маринадом. Дружеская встреча двух семей, которая раньше приносила столько удовольствия, теперь навевала тоску. На кого хочешь нагонит тоску рассказ про Мюнхен.
* * *
— Ростислав Игоревич, а не дадите ли вы мне увольнительную?
Отец одарил его внимательным взглядом. У них абсолютно одинаковые глаза. Да и во многом прочем отец и сын похожи. Ромка порой задумывался о том, будет ли он таким же, как отец, в зрелости. Иногда эти мысли его угнетали — как и мысли о зрелости в целом. А иногда он тихо радовался тому, что генетика у него хорошая: на отца бабы до сих пор засматриваются — к огромному неудовольствию матушки.
— Ромка, — отец откинулся в кресле и с удовольствием повел плечами. — Что за блажь?
— Это не блажь. Я имею право на отпуск. Это записано в трудовом кодексе! А я два года пашу на тебя без отпуска и частично без выходных.
— Какая жалостливая история, — хмыкнул Ракитянский-старший. А потом еще раз внимательно посмотрел на сына. — Отпуск — это я понимаю. Не понимаю только, зачем идти в отпуск в сентябре.
— Я все хвосты подбил, — упрямо повторил Роман. — Можешь проверить.
— Я не про то. Верю. Знаю. Я про то, куда ты сейчас отдыхать поедешь. Или у меня есть внук, о котором я не знаю, и которого тебе надо вести в школу?
— На Мальдивах круглый год хорошо, — Рома проигнорировал пассаж про внука. Не смешно от слова «совсем».
— Логично, — снова откинулся в кресле отец. — Собрался на Мальдивы?
Врать родителя Рома не любил. Особенно когда стал взрослым. Он поежился, прежде чем ответить.
— Нет. В Мюнхен.
— В Мюнхен? — с непонятной интонацией переспросил отец.
— Октоберфест! — с места в карьер зачем-то принялся оправдываться Рома. — Куда еще ехать в сентябре и октябре, как не на Октоберфест?!
— Ну да, ну да, — закивал головой Ракитянский-старший. — Действительно. За семь верст киселя хлебать. Ну или пива.
— Папа!
— Не папкай. Две недели тебе хватит, чтобы напиться пива?
— Вполне.
Уже в дверях его нагнало последнее отчее напутствие.
— Марфе от нас сердечный привет передавай.
— Обязательно.