Глава 5. Входит и выходит. Замечательно выходит!
Клаус сказал «Не жди нас». Может быть, если бы Клаус ушел пить пиво один или со своими друзьями — она бы и не ждала. Но муж ушел пить пиво с Романом. И Марфа не знала, за кого из них двоих она переживает больше.
За обоих. Вот. Это правильно.
Они вернулись уже за полночь. Сначала Марфа услышала звук автомобиля — это приехало такси. А потом… потом какой-то другой звук. Громкий. Марфа не сразу сообразила, что это.
Пение. Пение! Когда дверь открылась, выяснилось, что поет Клаус. Она и не подозревала, что Клаус может петь. Но это было только начало череды новых и удивительных открытий.
Двое мужчин ввалились в холл, и Марфа не сразу разобрала, что один из них поддерживает другого и не дает упасть. В роли поддерживаемого был Клаус. Он медленно выпрямился. Шляпу он где-то утратил, впрочем, как и Роман. Но главное было в другом.
Клаус был пьян. Безобразно, безнадежно, абсолютно пьян. Таким Марфа мужа видела впервые. Она перевела ошарашенный взгляд на Рому. Ракитянский выглядел трезвым — на фоне Клауса, да и вообще.
— Что это?! — прошипела Марфа.
Ответить Марфе никто не успел. Клаус качнулся — и его обильно стошнило прямо Марфе под ноги, она едва успела отскочить. Марфа стояла и смотрела, как плечи Клауса содрогаются от рвотных спазмов, как его крепко держит за эти плечи Роман. Господи, как… как весь этот абсурд и позор могли случиться с ней?!
Наконец, рвота у Клауса стихла.
— Так, — Роман перехватил крепче Клауса под руку. — Пошли умываться.
Клаус что-то пробормотал по-немецки, Марфа смогла разобрать только имя Роман и слово «друг». И они двинулись в сторону ванной.
— Иди на кухню. Марфа, — обернулся в арке холла Рома. — Сделай кофе, пожалуйста. Я здесь, — он мотнул головой, — сам все уберу.
Мужчина, в которого она давно и безнадежно влюблена, будет убирать блевотину за ее мужем. Где, ну вот где она свернула не туда?!
* * *
Марфа старалась. Так старалась, будто дела нет важнее — в час ночи сервировать стол для кофепития. И все это в то время как один мужчина умывает другого и укладывает его спать — Марфа слышала шаги по лестнице на второй этаж, негромкий голос Ромы и мычание Клауса. Слышала, как потом спускался Роман. Это неправильно — что гость в ее доме сейчас будет убирать… вот это все. Но Марфа не могла заставить себя выйти с кухни. Она старательно наливала кофе в кофейник, сливки в молочник, выставляла на стол сахар и блюдо с берлинерами. А потом сидела и бездумно смотрела на этот натюрморт. В холле было слышно звяканье и плеск воды. Через какое-то время все стихло, потом зашумела вода в ванной.
И вот на пороге кухни появился Рома. Прошел, осторожно сел напротив Марфы. Она молча налила ему кофе, добавила сливок, протянула чашку. Рома взял чашку, сделал маленький глоток.
— Я не знаю, как это произошло, Мрысь! — вдруг выдохнул Рома, нарушая тишину ночной кухни. — Я, правда, не… — он снова вздохнул, взъерошил волосы на затылке. — Понимаешь, он же только пиво пил! Я не думал, что можно так пивом… Ну ты ж сама говорила, что у них тут культ употребления пива, ну я и думал… Ну пьет человек пиво и пьет. Я думаю — ну взрослый же мужик, меру свою должен знать. А оказалось… — Роман залпом выпил кофе и сам налил себе еще. Отхлебнул, вздохнул и как-то покаянно закончил. — Это из-за закуски, наверное. Никогда не видел, чтобы пиво сосисками с капустой закусывали.
Марфа молчала. Она не знала, что на это все можно сказать. Она никогда не испытывала такого коктейля чувств — начиная с острого чувства стыда до… До какой-то внезапной опустошенности. Но молчать дальше неправильно.
— Ты-то себя как чествуешь?
— Да нормально, — пожал плечами Рома. — Я три бокала успел выпить только, пока он… В общем, тут я понял, что дело пахнет керосином, и больше не пил.
— Спасибо… — через силу произнесла Марфа. — Спасибо, что привез его домой и что убрал… тоже спасибо.
— Да было бы за что, — Рома снова приложился к кофе. — Я, правда, не думал, что все будет так… Он еще в обе шляпы в такси наблевал.
Марфа не выдержала и всхлипнула. Как же это… унизительно. Как это могло случиться с ней?!
— Мрыся… — Ромкины пальцы коснулись ее руки. — Прости. Я не хотел. Я не специально… Я не…
Она отняла руку и резко встала.
— Я пойду спать. Спокойной ночи. Пей свой кофе. Приятного аппетита.
Какая нелепица. Все вперемешку. И не смотри на меня так!
Развернувшись, Марфа быстро вышла с кухни.
* * *
Рома выпил весь кофейник, сожрал штук пять пончиков. Вкусные. Все вкусно после этого… цирка.
Что ж ты такой дурак, Клаус? Вроде взрослый мужик, а нажрался как школьник на выпускном. А теперь из-за тебя, Клаус, на Марфу просто смотреть больно. И виноватым она явно считает его, Романа. За то, что не уследил за ее мужем.
За-ши-бись.
Где он свернул не туда и как дошел до жизни такой?! Что ему вдруг определили роль няньки для взрослого здоровенного баварца?!
Эх, надо было оставить Клауса дрыхнуть в пивной! А вот сам Роман сегодня ночью точно не уснет. Он опустил лицо и принялся медленно массировать себе шею.
Неожиданно сверху раздались негромкие шлепающие шаги. Рома поднял голову.
Нет, это не может быть Клаус — этот сейчас только на четвереньках передвигаться в состоянии, да и то не факт. Значит, Мрыся. Шаги направились в гостиную.
— Ты чего там бродишь? — Рома встал со стула и вышел в гостиную.
— Он храпит, — прошипела Марфа и швырнула на диван подушку и одеяло. — Уснуть невозможно!
В памяти неожиданно всплыл тот кажущийся таким далеким, но почему-то явственно запомнившийся вечер у Тихих. И собственные слова — почти такие же. И как потом обнимал ее. Господи, как же хочется обнять ее сейчас — в этой огромной оранжевой футболке и просторных пестрых черно-белых штанах, растрепанную, сердитую. Прижать к себе, запустить пальцы в волосы.
— Спокойной ночи.
— Ты собралась спать здесь? — Роман с удивлением смотрел на Марфу, которая взбивала кулаком подушку.
— Я же сказала — там спать невозможно! — буркнула она.
— Иди спать в мою комнату, там кровать гораздо удобнее, чем этот диван.
— Рома, прекрати спорить со старшими! — отрезала Марфа. — Не забудь погасить свет на кухне.
Роман какое-то время постоял в дверном проеме — а потом решительно прошел к дивану.
— Лично я буду спать на этом диване, — он действительно сел на краешек дивана. — А ты либо спишь со мной, либо идешь спать в мою постель.
А потом просто лег рядом и обнял, как мечтал. Рукой на мягкий живот — и к себе притянуть. Носом в волосы на затылке уткнуться. Да пусть сейчас что угодно случится — не отпустит. Невозможно это сделать.
Марфа замерла в его руках. Не шевелилась. Не проронила ни звука. Но он слышал, как все чаще и чаще она дышит. И как легко, едва заметно дрожит живот под его рукой. Вот бы не под рукой, а под губами…
Она села так резко, что Роман едва не упал — только вовремя подставленная на пол рука уберегла его от падения.
— Хорошо, я пойду спать в твою спальню! — звонкие шаги пошлепали по полу. В дверях Марфа остановилась. — Надеюсь, хоть ты храпеть не будешь!
— Знаешь, Мрысечка, есть одно положение, в котором я гарантированно не храплю. Если меня…
— Я помню!
Спустя несколько секунд Рома услышал, как звякнула дверная защелка. И больше не доносилось никаких звуков, стало совсем тихо. Наверное, Марфа уснула. А он еще долго лежал без сна, мечтательно улыбаясь. Пока три бокала пива не напомнили о себе.
И тут снова подала голос дверная защелка.
— Рома, ты почему не спишь? У тебя все в порядке?
Он снова не пойми чему улыбнулся в темноте.
— Мрысь, во мне три бокала пива. Они просятся наружу. Можно мне в туалет, Марфа Тихоновна?
Из темноты что-то неразборчиво пробормотали, потом снова щелкнула замком дверь. А Рома, исполнив волю пива и заодно умывшись и почистив зубы, с чистой совестью завалился спать.
* * *
Утром с Клауса можно было писать кающуюся Марию-Магдалину. Он многословно просил у Марфы прощения, путая слова русского и немецкого языка, пытался упасть на колени. И все это под взглядом Ракитянского, который с абсолютно непроницаемым выражением лица наблюдал за картиной кающегося грешника, привалившись к косяку плечом.
Клаус выглядел неважно и жаловался на головную боль. Но он категорически отказался оставаться дома, заявив, что должен работать. На прощание он с чувством пожал Роману руку — и отправился работать.
Они традиционно остались на кухне вдвоем. За окном был ясный сентябрьский день, на столе красовался вчерашний натюрморт: блюдо с подсохшими берлинерами, кофейник. Чашки Марфа уже вымыла.
Надо было что-то сказать. Ну хотя бы завтрак предложить или кофе. Но сегодня утром картина произошедшего вчера заиграла для Марфы новыми, крайне не радужными красками. И предлагать кофе Ракитянскому совершенно не хотелось.
— И какой черт его на работу понес — с больной-то головой? — проворчала она, когда молчание стало совершенно невыносимым.
— Пожалей мужика, — Ракитянский сел, поставил локти на стол. — Лучших в мире средств от головной боли ему никто не купит. А похмелиться ему сейчас очень надо.
Марфа обожгла Ромку яростным взглядом.
— Завтрак приготовишь себе сам!
Она закрылась в комнате. Марфа хотела успокоиться, но выходило ровным счетом наоборот. Вчерашние неприятные события, словно в эффекте «домино» запустили цепочку воспоминаний, потащили за собой другие.
Пьяный Клаус с мутным взглядом, блюющий ей под ноги.
Она сама, пьющая три бокала пенного один за другим.
Крик, саднящий горло, в котором бьется сердце от головокружительного аттракциона.
Отличная куртка, Курт.
Забери меня отсюда, Мрыся.
Откуда ты взялся на мою голову, Ракитянский?! Уехала от тебя за тысячу километров, а ты и тут умудрился мне жизнь испортить!
Марфа себя в таком состоянии почти ненавидела. Она в нем и бывала-то нечасто. И всегда причиной такого ее настроения был он. Ромка.
Крайне неприятное состояние — бессилие, стыд, чувство вины, беспомощность, неспособность что-то сделать и на чем-то сосредоточиться. И ощущение, что от тебя ничего в твоей жизни не зависит. И что все бессмысленно.
Марфа устроилась в постели, воткнула в уши «капельки» и бездумно залипла в телефон — развлекательный контент, дурацкие ролики и картинки, что-то бормочет в наушниках. Чем угодно занять голову, внимание, время. Только бы не думать.
* * *
Господи, скорее бы он уехал. Она больше так не выдержит.
Марфа не смотрела на часы и не знала, сколько времени она провела за этим бесцельным занятием. Пока дверь в спальню не открылась.
Это оказался Рома. Наверное, он стучал, а Марфа в наушниках не слышала. Но видеть его сейчас ей было практически невыносимо. Она резко выдернула наушники.
— Что?
Вопрос вышел резкий, почти грубый. Но на Ромкином лице не отразилось никаких эмоций по этому поводу.
— Дай мне ключ от машины, пожалуйста.
— Поедешь снова разорять секс-шоп? — Марфа поразилась тому, насколько неприятно, скрипуче-язвительно звучал ее голос.
— Возможно, — Рома пожал плечами. И голос его был выверено ровный, в отличие от ее.
— Если тебе очень надо воспользоваться резиновым членом — я могу одолжить. Вон, лежит в тумбочке.
Что-то промелькнуло в его лице. Что-то, что доставило ей вдруг острое удовольствие.
— Мрысь… — Рома вдруг оторвал плечо от дверного проема и шагнул в комнату. — Прекрати сваливать на меня косяки Клауса.
— Да ладно?! — Марфа с изумившей ею саму скоростью подскочила с кровати и встала перед Ракитянским. — Я. Перекладываю. На. Тебя. Косяки. Клауса. Я правильно услышала?!
— Конечно, — терпеливо, так, словно говорит с ребенком, ответил Роман. — Я понимаю, что ты сердишься. Вчера было… неприятно. Но я в этом не виноват. Клаус — взрослый человек и… Ну что я должен был сделать, по-твоему?! Руки ему связать и рот скотчем заклеить, чтобы он не пил?!
— Что ты должен был сделать?! — с наслаждением заорала Марфа. Ей очень хотелось залезть на кровать и оттуда орать на Ракитянского. Нечего на нее смотреть сверху вниз! — Я тебе скажу, что ты должен был сделать! Ты не должен был сюда приезжать!
— Мрыся… — что-то случилось с лицом Ромы. Что-то, что снова доставило ей острое удовольствие.
— Ты тут не нужен! Ты приехал совершенно некстати! Ты мне несколько дней жизни испортил, Ракитянский!
Он замолчал. Не отвечал. Только смотрел напряженно. А Марфа с наслаждением вглядывалась в его лицо. Сейчас оно не было непроницаемым.
Господи, кажется, ей нравится делать ему больно…
— Но ты же не сказала… — начал Роман тихо. — Ты же могла мне это сказать, когда я прилетел.
— А я тебе это и сказала! Не моя вина, что ты меня не слышал!
— Но зачем ты тогда все-таки приехала встречать меня в аэропорт? — голос Ромы стал набирать громкость. — Зачем ты все-таки посадила меня в свою машину и привезла в свой дом?!
— Да потому что я взрослый человек! Из нас двоих взрослый человек только я! И только я понимаю, что люди должны нести ответственность за свои поступки. Это признак взрослых людей, Ромочка! И мне приходится нести ответственность не только за свои, но и за твои поступки тоже. Потому что тебе слово «ответственность» незнакомо! Ты живешь так, будто все на свете должны подстраиваться под твои хотелки. Захотел приехать — приехал. А ты хоть подумал о том, зачем ты это делаешь?!
— Подумал, — тихо и напряженно ответил Рома.
— Не смеши меня! — Марфа попыталась изобразить смех, но вышло какое-то невнятное фырканье. — Ты? Подумал?! О том, какие последствия могут вызывать твои действия?! Это невозможно!
— Почему?!
— Потому что о последствиях думают мужчины! А ты — избалованная эгоистичная инфантильная малолетка, Ракитянский!
Марфа даже не успела осознать, что она ему прокричала. Насколько оскорбительные произнесла слова. Она вообще ничего не успела подумать перед тем, как сильная рука притянула ее к крепкому мужскому телу.
Марфу поцеловали. И она тут же утратила способность думать.
Она столько раз об этом мечтала. Столько раз это представляла. И вот оно случилось. Произошло. И сейчас Марфу разрывало на части два совершенно разных ощущения. С одной стороны — как будто то, что происходит — происходило уже много раз. И это все уже часть ее жизни. Правильная неотъемлемая часть. А с другой стороны — каждое касание своей новизной и первозданностью просто насквозь прошивало все нервные окончания. А ведь они с Ромой просто целуются.
Хотя какое тут «просто». Не просто. Не сложно.
Навылет.
У него горячие руки — одна на ее пояснице, другая на шее, гладит, зарывается в волосы. Марфа помнит, какие у него горячие руки. И что щетина колючая — тоже помнит. Ромка, ты не побрился с утра? Это ничего. Я помню, какая наощупь твоя щетина.
А вот какие его губы — это не могла помнить. Не знала. Поцелуи в щеку — не в счет. В губы — все совсем иначе.
От него пахнет зубной пастой и немного абрикосовым джемом. Губы упругие, даже твердые. Яростные. Настойчивые. Требовательные.
Рома крепко прижимается, трется своими губами о ее. И очень быстро… Язык. Горячий, быстрый, наглый. Касается самым кончиком ее губ, словно спрашивая разрешения. А потом без разрешения вторгается в ее рот.
Ее голова запрокинулась назад, чтоб ему было удобнее целовать ее. Единственное, что могла делать Марфа сейчас — это как можно крепче вцепиться в Ромкину шею. И, приоткрыв губы, позволять, позволять ему целовать себя.
Господи, сколько же она этого ждала… Целуй. Не останавливайся. Иначе я умру. Честно.
Конечно, Марфа не сказала этого вслух. Она просто не могла этого сделать. Но он как будто услышал ее. И не останавливался. Целовал.
* * *
Его язык гладил и обвивал ее. А потом вдруг покидал ее рот, и Марфа чувствовала его губы на своих, касания, то нежные, то крепкие. И как вдруг начинает покусывать, не сильно, но так, что губы горят… Да все тело горит.
А он снова врывается ей в рот своим сладким языком, дышит в ее приоткрытые губы абрикосовым джемом, покрывает быстрыми жадными поцелуями все лицо — лоб, скулы, щеки, подбородок.
От этого всего стоять на ногах уже совершенно невозможно.
И они упали на широкую кровать.
Марфа даже вскрикнула, почувствовав на себе его тяжесть. Как же это…
— Прости, — прохрипел Рома, приподнимаясь на локтях.
— Куда?! — она вцепилась в его шею крепче, умудрилась выпростать из-под Ромы ногу и обвила его бедро. — Куда?!
Он замер. С его лицом снова что-то случилось. Оно как-то совсем переменилось вдруг. И из знакомых черт сложилось что-то иное. И на нее теперь смотрел знакомый незнакомец — тяжелый мужской взгляд серо-зеленых глаз, вспухшие яркие губы.
— Мрыся…
Рома снова ее поцеловал. Но это был уже другой поцелуй. Еще более… сладкий. Головокружительный. Но теперь голова могла сколько угодно кружиться — Марфа лежала. Ее целовали. И она так остро чувствовала все.
Все.
Его губы на своих, его язык в своем рту, его вес на себе. Его горячую тяжесть. Его твердость, от которой у нее самой нагревалось и таяло что-то внутри. Прямо напротив того места, где ощущалась его жаркая каменность.
И даже этого становится мало. Она так долго об этом мечтала. Ей нужно все, сейчас, сию секунду, немедленно!
Ладонь Марфы пробралась сначала за ворот его лонгслива, пальцы ощутили теплую упругую кожу начала спины, но этого мало! А дальше длины руки уже не хватает. И руки Мары перебрались под лонгслив, но уже на поясницу. Рома вздрогнул, Марфа почувствовала, как напряглись двумя валами под ее ладонями мышцы спины. И двинула руками вверх.
Какой же ты шикарный наощупь, Ромочка…
— Мрыська… — простонал он ей на ухо. А потом снова приподнялся на руках, но в этот раз Марфа его за это ругать не стала. А быстро и сосредоточенно стащила с него футболку.
Боже мой. Ромочка, какой же ты без одежды красивый, все-таки… Еще красивее стал.
Во-первых, волосами оброс не только в паху — на груди тоже. Во-вторых, оброс не только волосами, но и мышцами. Раскачался или само так — Марфе сейчас об этом не думалось. У нее в голове мутилось, когда она смотрела на все это великолепие в прямой и непосредственной близости — широченные плечи, вздувшиеся буграми руки, выпуклую грудь, покрытую темными густыми волосами. Хотелось это все трогать, целовать, что-нибудь еще… Но вместо этого Марфа просто ткнулась губами куда-то ему под ключицу и дышала. Как же ты пахнешь, Ромочка…
Она все еще дышала им, когда Ромкины ладони скользнули ей под спину. Безропотно прогнулась, позволяя Роме избавить ее от футболки. И зажмурилось под его еще больше потемневшим взглядом.
А дальше все понеслось совсем вскачь. Куда-то исчезли его джинсы и ее домашние трикотажные штаны. И белье тоже куда-то растворилась.
Марфа жалобно всхлипывала, выгибалась и терлась о Рому. Он что-то невнятно рыкнул, рывком разводя ей колени. Она почувствовала его пальцы там, между. Всхлипнула совсем громко. Не пальцы, Рома, нет, другое!
И он резким и глубоким движением дал ей это другое.
Волна неконтролируемой дрожи пронеслась по ее телу. Вся кожа покрылась колючими мурашками — холодными и одновременно горячими.
— Мрыся… — ожег он ей ухо хриплым выдохом. — Мрысечка…
Она обхватила его ногами за талию, руками за шею. Не надо сейчас говорить, Ромка, я тебя умоляю.
— Двигайся. Двигайся, пожалуйста.
Какой же ты послушный, мой мальчик…
Сильный глубокий выпад. Еще один. Чередой. Да-да, прости. Я поняла. Не мальчик. Ты просто…
Ой.
Марфа думала, что знает свое тело. Ну к тридцати-то годам можно узнать, где у тебя чего. А вот сейчас Ромка ей проводил экскурсию по ее собственному телу. И показывал, и рассказывал — где у нее чего.
Впрочем, экскурсия быстро сбилась в одно-единственное место. Марфе казалось, что у нее в теле просто нет других мест. И все ощущения там. Все концентрируются и концентрируются. Плотно, сверхплотно. Его движения, размашистые, наполненные, глубокие, резкие, быстрые — словно все наматывают и наматывают что-то и куда-то. А там уже нет места, там уже все так горячо и тяжело. И его движения уже почти болезненные, и хочется что-то сказать, но слов нет. И даже подумать страшно, что он остановится, оставит ее вот так. Но и дальше просто нельзя. Я уже не могу, Ромка, ты слышишь, не могу!
Марфа не знала, как он ее мог услышать. Услышал ли. И что вообще произошло. Просто словно вдруг в абсолютной темноте зажгли свет. Сначала крошечная икра, но она разгорается все сильнее и сильнее. И стремительно заливает светом все.
Марфу заливало, затапливало чем-то, чему она не знала названия. Ее почти вынесло. Но она все равно слышала, словно со стороны, как кричит. Как хрипло и надсадно стонет Рома, содрогаясь всем телом. И как этим же телом, как большим теплым тяжелым одеялом, после укрывает ее.
Она еще дрожит под ним. Он еще слегка пульсирует в ней. Они оба тяжело дышат.
И тишина вокруг.
Которая взрывается громким вопросом, заданным из-за двери.
— Вы закончили?