Глава 30. Степан

Разговор героев в главе идет на иврите В программе мероприятия остался праздничный фейерверк, но думаю в такой суматохе сестра не будет на меня в обиде, если я не подержу свечку, провожая новобрачных в их первую брачную ночь. Сара, как могла, упиралась, когда я тащил ее в наш номер, но под конец сдалась. Выяснять с ней отношения вблизи банкетного зала в то время, как свидетелем может стать любой еврейский родственник, коих на свадьбе немало, – проявить неуважение к моей семье и к молодожёнам в том числе, а Сара своим ревнивым выпадом уже и так позаботилась об этом. Как оказалось, у меня не железное терпение. И нервы у меня тоже на износе. Но я бы мог сглотнуть даже эту пощечину, которую, я считаю, получил заслуженно, не будь она прилюдной. Расставляю широко ноги, сложив руки на груди. Комнату освещают два приглушенных прикроватных ночника. Сара стоит напротив спиной к окну. Она тяжело дышит и близка к истерике. Ее истерики всегда мощные как ядерный взрыв. Они агрессивные, громкие, с разносом и битьем посуды. Они не такие, когда хочется прижать к себе и успокоить поцелуем… Ее истерики мы гасили сексом: жестким, грубым, выбивающим из нее все дерьмо, а из меня – извинения, которые полностью устраивали мою девушку. Даже тогда, когда ко мне не за что было придраться. – Ладно. Хорошо. Я не права. Извини меня, – выставляет ладони вперед. Сара готова нападать. Вскинутый подбородок и рваные суетливые движения сообщают об этом. – Но в этом виноват только ты, – тычет в мою сторону пальцем. Я не сомневаюсь. Я всегда и во всем виноват, но я молчу, давая ей высказаться. Даже сейчас, когда внутри у меня сплав из многочисленных эмоций, я старюсь быть гребанным джентльменом, предоставляя ей слово первой. Киваю, позволяя продолжить. – То есть ты признаешь свою вину и вот так вот спокойно говоришь об этом? – переходит на высокие частоты. Провожу пальцем по брови, выпуская из себя забродивший от переизбытка разносортных гормонов в крови воздух. – Я молчу, – решаю уточнить. – Не смей вести себя со мной так. Не смей издеваться! – Я не издеваюсь, давай говорить… – Нет, – перебивает меня, – ты как раз этим и занимаешься с того момента, как мы приехали сюда, – упрекающе кричит. – Потише. Мы здесь не одни. – Мне плевать. Не смей меня затыкать! И стыдить меня тоже не смей. Ты и так прекрасно этим занимался всю свадьбу. Ты унижаешь меня, – ее голос срывается и становится похожим на сипение. – Ты думаешь никто не замечает ваши взаимные гляделки? С учетом того, что я действительно смотрел все торжество на Филатову и в принципе не скрывал этого, то да, уверен, это заметили многие. Но, как ни странно, после моего вранья и изворотливости моих родственников мне не стыдно смотреть Саре в глаза. Смотреть в глаза мне стыдно будет завтра моим родителям, и этот факт меня волнует гораздо сильнее. Вероятно, с этого момента должно начаться мое выступление, но едва я открываю рот, Сара продолжает: – Скажи, как я, по-твоему, должна себя чувствовать? – скрещивает руки на груди. Это вопрос меня приземляет. Очень качественно стопорит. Ведь, по правде говоря, я не считался с чувствами Сары, когда купался в своих. Тонул в Юльке, растворялся. А сейчас вопрос моей девушки падет на меня как тонна кирпичей. – Должно быть, хреново. И я тоже. Я чувствую себя примерно также, а, может, и хуже. Сара смотрит на меня несколько секунд. Смотрит так выразительно и глубоко, что на мгновение я вижу в ней ту робкую, сомневающуюся девушку, которая пришла на консультацию. Неуверенную в себе, но старательно прячущую внутренний огонь. Сара опускает лицо и отворачивается к окну. – Рада, что ты это понимаешь, – тихо шепчет, вздыхая. На комнату опускается вязкая тишина. Она липкая и сдавливающая. И не дает дышать. Воздух в этой тишине густой, тяжелый, удушливый. Расстёгиваю две верхние пуговицы рубашки. Сбрасываю пиджак на кровать. Опускаю ладони в карманы брюк, блуждая взглядом по напряженной спине Сары. Всё происходящее напоминает семейную драму. В двадцать три я к этому не готов. Не готов чувствовать себя подлецом-мужем, изменившем жене, который каким-то образом должен сказать об измене и от том, что надо расстаться. Абсурд ситуации в том, что мы не клялись друг другу в вечной любви, физически я не изменял и уходить мне не к кому. То, что сегодня произошло с Филатовой – не та причина, из-за которой мы с Сарой имеет то, что имеем. Это началось раньше. Тогда, когда ревность стала душить нас обоих. А теперь правильно быть честным с собой и с девушкой, которая мне дорога. – Сара, мне очень жаль. Ее плечи вздрагивают и, громко усмехнувшись, Сара оборачивается: – Кажется, именно так начинаются разговоры о расставании. Ты собираешься меня бросить? Здесь, на своей Родине, практически в доме своих родителей, куда ты меня привез, ты собираешься сказать мне, что все закончено? Это жестоко, – обнимает плечи руками, посыпая мне голову пеплом. – Будет справедливо, если бросишь меня ты. – Серьезно? – удивленно приподнимает бровь. – А если я не хочу тебя бросать? – вскидывает подбородок. – А если меня все устраивает? – Сара опускает руки вдоль корпуса и начинает плавно двигаться ко мне. – Скоро закончится наш отпуск, – останавливается в одном шаге от меня, – мы вернемся в Израиль, – ее голос становится тихим, монотонным, гипнотизирующим, – у тебя начнется твоя стажировка, – смотрю на Сару сверху вниз. Ее руки взмывают и с особой осторожностью укладываются мне на грудь. – Ты же столько учился. Фанатично горел медициной, – ее ладони скользят по ткани рубашки. – Для тебя в Израиле открыты все двери! Тебя ждет перспективное будущее! Ты же этого хотел! – смотрит в лицо, выискивая в нем подтверждение сказанных слов. – А что ждет тебя здесь? В болоте с комарами и нищетой? Должность хирурга в районной поликлинике? – ее пальчики начинают медленно, но уверенно расстёгивать пуговицы на моей рубашке. – Сара, – предупреждающе накрываю ее пальцы ладонью. Сжимаю, обездвиживая. – Я всегда буду рядом. У тебя будет своя клиника. Я попрошу отца инвестировать в медцентр. Он нам поможет, Стэф, – глаза Сары лихорадочно блестят. – Сара… – качаю головой. Наш разговор уходит не в то русло, увязая глубже в недопонимании и лжи. Сара резко выдергивает из захвата свои руки и точно иголкой колет пальцем ровно туда, где горит татуировка. – Это русская буква Ю. Я узнала, – толкает в грудь. – А твоя кузина не Джулия! – пихает еще раз. – А ты … – кривится, – ты трус, раз боялся в этом признаться, когда я у тебя спрашивала. Трус и предатель! – Сара плачет. Моя голова идет кругом. Мне нечем дышать. Запускаю в волосы пальцы, стягивая на макушки до боли. У меня кипит мозг, но я понимаю, что разговора у нас не получится. Может, через час или два, или завтра, но не сейчас, когда эмоции рубят по нервам. Она не хочет меня слышать, а я больше не могу её слушать. Вероятно, так и есть: я предатель и трус, когда разворачиваюсь и собираюсь оставить её в растрёпанных чувствах одну, но мне нужно проветрить голову, услышать себя и без истерик подумать, как найти для нас чертов безболезненный выход из этих нездоровых отношений. – Если ты сейчас уйдешь, можешь не приходить. Никогда! Слышишь? Никогда! – кричит в спину Сара. Я замираю в дверях на секунду, а потом срываюсь вниз по лестнице. Как только выхожу из корпуса, небо озаряет разноцветными огнями. Поднимаю голову и смотрю на яркие всполохи, ощущая, как очередной залп отдается в виске острой, пульсирующей болью.