Глава 31. Юлия

Я бесстыдно сбежала. Еще один стыд в копилку этого дня просто не поместится. Сегодня всего через край. Я ужасная свидетельница, раз бросила свои обязанности и не довела их до конца. Должно быть, мне следовало остаться и помочь тете Агате проводить гостей, заняться цветами и подарками, но я позорно сбежала. Мне неловко, катастрофически зазорно смотреть в глаза семейству Игнатовых, словно, кроме Дианы, нас со Степой видели все. Я накрутила себя до такого, что в каждом повороте головы и случайном мимолетном взгляде я вижу осуждение. Но у меня еще хватает в голове здравого смысла, и я понимаю, что всё это полный бред и мои личные тараканы, но от этого мне не легче. Я знаю, что ночь самокопания мне обеспечена, потому что этим я не могу поделиться ни с кем. Ни с кем. Даже с мамой. Для того, чтобы признаться в том, что ее дочь – бессовестная ханжа, целующаяся с чужим парнем, – я слишком малодушна. У меня трясутся руки, когда я пытаюсь впихнуть нежные каллы в вазу. Трогаю плотный белый бутон, ощущая кожей его шероховатость. Свадебный букет невесты, который поймала Диана с выражением полного отвращения на лице. Она впихнула мне его в руки, как старый вонючий носок, от которого стоило незамедлительно избавиться, ну а я… я находилась в таком раздрае, что приняла его необдуманно. Удивительно… еще утром эти цветы стояли в этой же вазе, и вот снова они здесь, в моей комнате, и я улавливаю их тонкий, еле заметный ванильный аромат среди запахов сухих соцветий и неиспользованных веточек кустовых роз. На кровати разбросаны мои рабочие вещи. Я убегала из номера впопыхах, столкнувшись в коридоре с горничной. В комнате полный порядок, за исключением хаоса в постели, но я сама попросила ничего не трогать. Сгребаю баночки со стразами, ленты, шпагат, кусачки, секатор и проволоку. Руки механически укладывают в правильной последовательности инструменты в коробку, и я благодарна им, поскольку в моей голове бардак похлеще, чем на кровати. Также механически я раздеваюсь, убираю волосы наверх, скручивая их в неопрятную гульку, смываю макияж и встаю под горячую воду. Меня немного знобит, но не от холода. Мои нервы устроили мне приличную свистопляску, и я не знаю, сколько еще мне нужно простоять в облаке пара, чтобы расслабиться. Утыкаюсь лбом в кафель. Это не гигиенично, но мне плевать. Мне не плевать лишь на то, что я боюсь потерять Степу. Я чертовски боюсь его потерять! Я не знаю, как он, но я уверена в себе, что не смогу поднять лицо и посмотреть ему в глаза. А он? Он тоже, должно быть, считает случившееся ошибкой, а, значит, нам придется друг друга избегать? Из-за одного поцелуя… Черт. Нет! Ни одного! И я сама попросила! Направляю поток струйной воды себе в лицо. Она бьёт по опущенным векам, попадает в нос, колет щеки, стекает по губам, но не смывает его поцелуи. Ни на лице, ни на шее, ни на плече… Я чувствую каждый. Помню. Ощущаю прикосновение его щетины: шершавой, немного колючей, мужской. Мужской… Низ живота сворачивает в спираль. Тянет и ноет. Там жарко-жарко на контрасте с тем, что моя кожа в мурашках. Я пугаюсь себя и своих реакций. Я не помню ни один прошлый поцелуй, а сегодняшний … я не хочу забывать. Не хочу! Никто не услышит моих мыслей, никто не узнает и не застыдит, а, значит, я могу не забывать, потому что так меня никто не целовал. Никто и никогда! И если для меня его поцелуи как землетрясение, то как он целует её? Свою девушку… Я боюсь себя! Боюсь! Потому что… кажется, я ее ненавижу. Сару. Да, я ее ненавижу. У нее есть он. А у меня… у меня есть друг. Или был… Издав то ли стон, то ли жалкий всхлип, закрываю кран и выхожу из душа. Мне ничего не поможет согреться. Обтираюсь полотенцем и кутаюсь в гостиничный халат. Плевать, что жара, меня никто не увидит. Я одна. Я давно одна. Я научилась этому, но не привыкла. И сейчас, когда моя кожа горит в тех местах, где касались губы Степы, я острее ощущаю одиночество. Забираюсь в постель, накрываюсь одеялом, оставляя мерцать тусклый ночник. Он отбрасывает на стену тень, на которую я смотрю не моргая. Прокручиваю в мыслях прошедший день, но ставлю на повтор один и тот же эпизод, где мои пальцы в его волосах, его руки под моим платьем, а наши губы… Я позволила бы нам зайти далеко. Черт возьми, позволила, потому что я не думала ни о чем, кроме того, что мне мало. Стыдно признать, но мне было мало. Но сейчас у меня есть вся ночь, чтобы подумать. Подумать о том, когда мой друг детства успел стать кем-то большим… Вздрагиваю от острожного, кроткого стука в дверь. Отрываю голову от подушки и сбиваю одеяло в ноги, прислушиваясь. Тишина. Секунда. Две. Три. Опускаю босые стопы на мокрые после душа резиновые сланцы и сажусь в постели. Показалось? Послышалось? Где-то в горле вибрирует пульс. А под плафоном мечется мотылек. Я завороженно смотрю за его мельтешением и жду. Неуверенное, робкое царапание, будто кто-то скребётся, просится внутрь – и меня подбрасывает с кровати. Сую ноги в шлепки и выбегаю из комнаты. Мне страшно и нестрашно одновременно. Поздняя ночь. Я одна. Этого достаточно, чтобы опасливо прислониться к двери и спросить: – Кто там? Мои ладони ледяные. Влажные и липкие от волнения. Слышу едва различимую возню, а потом: – Друг, – сдавленный хриплый смешок. Мне хватает доли секунды, чтобы распахнуть дверь. – Степа? – Ага, – криво улыбнувшись, делает глоток из бутылки. – А ты кого ожидала увидеть? Того чувака с цветами? – вытирает тыльной стороной ладони губы и оскаленно приподнимает уголок верхней губы. Боже. Игнатов, привалившись плечом к стене рядом с дверью, стоит едва удерживая себя на ногах. Пуговицы на его белой рубашке небрежно расстёгнуты практически до середины живота, а рукава безалаберно подкатаны. Он… он пьян? Он пьян. – Степа… – Прости, – разводит руки в стороны. – Без цветов. Зато есть выпить. Будешь? – сует мне бутылку под нос. – Выпьем, добрая подружка, бедной юности моей. Выпьем с горя: где же кружка? Сердцу будет веселей! – театрально прижимает виски к груди, и я успеваю заметить запекшуюся кровь на его разбитых пальцах. – Видишь, – вздыхает и снова делает щедрый глоток, – я еще помню. Не могу поверить, что вижу его таким: расхристанным, с полным бардаком на голове и хмельным блеском в глазах. Туже затягиваю пояс на халате и лихорадочно сминаю на груди воротник, когда Игнатов, не стесняясь, курсирует по мне взглядом, беспечно задерживаясь им в глубоком вырезе. Я бы могла решить, что он ошибся дверью в таком состоянии, но он совершенно точно пришел ко мне. – Степ, – мой голос садится, – что случилось? Игнатов смотрит на меня с каким-то болезненным отвращением или безвыходностью, а, может, безысходностью, – я не знаю, но он не спешит отвечать. Отрывается от стены и, покачиваясь, подходит. Мне приходится приподнять голову, чтобы заглянуть ему в глаза. В них что-то такое, отчего становится жарко. – Что-то случилось, Филатова. Или кто-то, – отвечает туманно, плавая по мне мутным взглядом. – Выпьешь со мной? – опирается локтем о дверной косяк. – Ах, ну да, – злорадно усмехается, – тебе ж нельзя. Ты же потом творишь глупости. Правда, Филатова? Я не могу выдавить из себя ни одного чертова слова. В моем горле застрял нервный комок. И трясет меня так, что зубы колотятся друг о друга. Почему он в таком состоянии? Что произошло? – Молчишь? – опускает лицо. – Я тоже не пью, – наклоняется и опускает бутылку на пол. – Пустишь? – кивает мне за спину. Что происходит? – Степа, тебе, наверное, лучше пойти спать. Сара будет беспокоиться… – А ты? – перебивает. – Что, – сглатываю, – я? – Ты беспокоишься обо мне? – К-конечно… – Тогда впусти. И беспокойся обо мне, Юлька… – неожиданно притягивает меня к себе и утыкается лбом в мой, – беспокойся, – шумно втягивает весь воздух между нашими носами, заставляя меня быстро-быстро дышать, чтобы не задохнуться от его близости, – я так хочу, чтобы ты обо мне беспокоилась…