Глава 45. Юлия

Сказать оказалось легче, чем слышать секундную мертвую тишину, наступившую после брошенных мною слов. Воздух мгновенно густеет, наполняясь жутким страхом и частицами его замешательства, в течение которого я проживаю микроинфаркт. – Что ты сейчас сказала? Прячу лицо в ладонях. Хочу закрыть себе уши, чтобы не слышать его разбитый, скрипучий голос. – Юль, повтори?! Я, может, не расслышал? Да! Не слушай меня! Не слушай, пожалуйста! Я не хотела так! Позорно прячусь в ладонях – не могу смотреть ему в глаза. Не могу. Глаза не врут? Так говорят? А мои врут! Я вру, и он поймет. Я пообещала. Так будет лучше? Да. Для кого? Для него. Да. – Юль, ты сказала – не нужен? Нужен! Очень нужен! Очень, очень, очень! Не глядя на него, вскакиваю с кровати. Я боюсь на него смотреть. – Я… не готова, – подхожу к окну. Жмурюсь. Крепко-крепко. Стискиваю себя руками. Туго. Прочно. Чтобы унять дрожь своего тела. Оно тоже меня выдает. Как глаза, только больше. Степа знает мое тело. Все его реакции, ответы, потребности и желания знает. – Да. Не готова, – голос сипнет, теряется, – не готова уезжать в другую страну, бросать родителей. Не хочу этого говорить! Не хочу! Не слушай меня! Не слушай! Каждой клеткой кожи спины, каждым волоском на затылке чувствую, как он оказывается позади меня. Хватает за плечи и разворачивает лицом к себе. Опускаю глаза в пол. Две секунды. Ровно столько мне необходимо, чтобы натянуть равнодушную маску и очертить вокруг себя круг безразличия. Бесшумно набираю в легкие отравленный мною воздух и поднимаю голову. Смотрю в его глаза. Там, в глубине темной холодной бездны, я вижу тлеющий огонек тепла, заставляющий мою кожу зудеть желанием прикоснуться к нему. И я прикасаюсь. Взглядом. Я могу только взглядом. Касаюсь им напряженного лица, очерчиваю горизонтальную глубокую морщину на лбу, обжигаюсь рвано и часто выдыхаемым воздухом, жадно впиваюсь в губы: яркие, влажные, на вид твердые, а на моем теле – мягкие, как нежный хлопок. – Ладно, – бешено носится по моему лицу. – Вообще не вижу никаких проблем. Доучусь здесь. Пойду в ординатуру… Мальчик мой… Любимый. Снова готов положить к моим ногам целый мир, а я опять тебя предаю… Снова делаю больно. – Степ, нет! – выкрикиваю из последних сил. – У тебя учеба, у меня здесь любимая работа. Ты шесть лет упорно трудился, чтобы в шаге от мечты развернуться назад? Тебя ждет впереди успешное, перспективное будущее. Ты хочешь обесценить свой труд и всё бросить? – мой голос эхом отражается от стен и режет любимые черты его лица на мелкие уродливые порезы. Я слышу себя со стороны, и мне кажется, я звучу достаточно твердо в то время, как внутри меня водопад слез, стекающих прямо в сердце. Оно плачет. – Юль, я тебя не понимаю. О каком будущем ты говоришь, когда в нем не будет тебя? Я что-то вообще не догоняю. Ты о чем? Ты сейчас предлагаешь мне ехать в Израиль, а сама продолжишь жить как раньше? Юль? Ты что творишь, родная? Меня трясет. От каждого его слова трясет. Но я молчу. Нагло, мнимо вызывающе смотрю ему в глаза и молчу, проживая внутри себя землетрясение. Оно убивает во мне все живое и ценное. Ненавижу себя. Ненавижу! И все, что случилось ненавижу! Почему так? – Юль, тебя сейчас куда-то не туда несет, – хватает меня за плечи, встряхивая, обжигая яростью черных расширенных глаз: незнакомых, чужих. – Давай пока оставим всё, как есть, и не будем усложнять друг другу жизнь? – жалю. Мне противно от себя так, что тошнит. – Мы могли бы… – Да ты, блть, издеваешься? – взрывается. Морщусь. Он стискивает меня как боксерскую грушу. – Че с тобой, Филатова? – берет в ладони мое лицо, заставляя смотреть в глаза. – Я люблю тебя. Юль, я люблю. Проснись. Я. Тебя. Люблю. И я знаю, что ты меня тоже, – болезненно улыбается. – Нет никаких преград. Вообще ничего нет. Отомри. Не говори так, пожалуйста. Не надо. Стряхиваю щемящую нежность к нему, шепча: – Откуда? – Что? – Откуда ты знаешь, что я тебя люблю? Я никогда тебе об этом не говорила. Впиваюсь ногтями в ладони. Я гашу в себе боль. Ту боль, с которой говорю ему всю эту мерзость. Стёпа вздрагивает как от пощечины. Эту пощёчину заслуживаю я, и я принимаю ее, когда вижу искаженное ненавистью ко мне его лицо. Он замирает. Убирает от меня руки. Уводит взгляд в сторону, а потом снова жжет чернотой проступивших эмоций. Нас разделяет какой-то микроскопический шаг. Всего шаг, после которого я могу броситься ему на шею, все рассказать, забрать свои слова обратно и получить от него такое необходимое мне прощение. Это желание во мне кровоточит, беснуется, просится, но я стою неподвижно и ощущаю, каким мягким и неустойчивым становится пол. – А ведь правда, Юль, – невесело усмехается, – это же я, как дурак, душу перед тобой выворачивал. Ты же мне ни единого гребанного слова о своих чувствах не сказала. Только стонала. По дружбе, Юляш? Трахалась ты со мной тоже по дружбе? – Степ… – пячусь назад, когда Игнатов делает шаг в мою сторону. – Нет, блть, ответь, – резким движением руки сбрасывает вазу с каллами со стола. – По дружбе? Закрываю рот ладонью и беззвучно кричу в нее. – Степ, не надо, пожалуйста. Мне страшно, – часто дышу. – Страшно? – вбивает кулак в комод. – Ты мне все душу вытрепала. С самого детства свои ядовитые корни во мне отрастила и травишь ими. Сколько мне перед тобой кишки выворачивать? Сколько ты будешь руки мне выкручивать? Не могу. Не могу больше. Бросаюсь вперед, но Степа резко пригвождает: – Блть, не подходи ко мне. – Степ, – делаю шаг. – Стой на месте. Юль, просто стой на месте! Я сейчас на таком кураже, что, блть, один шаг – и зацепит нас обоих, – впивается пальцами себе в волосы. Его глаза – омут с кровяными вкраплениями. Буравя меня холодным, помутневшим взглядом, отступает назад. Я вижу его ссутуленную спину, которая за считанные секунды исчезает за входной дверью. Он ушел. Ушел… Возникшая пустота оглушает. Стою в тишине, ощущая свой пульс всюду: в горле, в ушах, сбоку на шее там, где истерически бьется пульсирующая вена. Я не могу пошевелиться, когда пробую сделать шаг. Я хочу к нему. Я хочу к нему! Крупная дрожь лихорадит мое тело, стягивает в узел, не давая дышать. Что я натворила? Где мои сланцы? Где моя обувь? Джинсы. Да Мне нужны джинсы. Я догоню. Успею. Да. Я хочу к нему. Мне нужно. Мы же справимся? Где, твою мать, мои кроссовки? Неподвижно мечусь по комнате, когда дверь с грохотом открывается. Ударяется о стену, вышибая из меня немой крик. Замираю. Меня накрывает инстинктивной паникой, сносит ледяной разрушающей волной, потому что вижу в глазах Степы шальной, практически звериный блеск. Черты его лица очерствляются, чужой, жесткий взгляд хлещет по щекам. В нем плещется безумие, холодным страхом скручивая живот. Он ловит мои запястья, грубо утаскивает к кровати и бросает на постель, становясь у меня между ног. – Степ, не надо, – молю, когда понимаю, что он собирается сделать. Его рука агрессивно дергает молнию брюк. – Пожалуйста, – отползаю назад, но он хватает меня за стопу, притягивая к себе. В его глазах необузданный ураган ненависти, направленной на меня. Ужас опутывает мое тело от понимания, что это с ним сделала я. Меня тошнит. Меня дико тошнит. – Пожалуйста, не надо. Степ нет, – сипло кричу, когда он наваливается сверху. – А че так? Трахну тебя напоследок, Юляш. По дружбе. Перед отъездом, – рвет футболку, грубо сжимая грудь. Голова кружится. Я сплю? Белесый туман перед глазами, значит, я сплю? Привкус соли на моих губах кричит о том, что всё правда. Явь, с которой я не в силах бороться. Я принимаю её, потому что во всём сама виновата. Слёзы топят лицо. Я больше ничего не слышу, не чувствую, закрываю глаза, обмякаю. И все вокруг замирает. Прекращается. – Блять, блять, блять! – его кулак врезается в постель рядом с моим лицом. – Всё, Юль. Всё. Прости, – утыкается мне в висок, опаляя рваным дыханием, и спустя мгновение телу становится легко и свободно. Я смотрю на белую занавеску. Ветер заигрывает с ней, треплет. Который сейчас час? Поджимаю ноги к груди и сворачиваюсь в клубок. Опускаю тяжелые веки, когда дверь с глухим ударом захлопывается…