Глава 46. Юлия. Спустя неделю

Встряхиваю мокрые руки. Приложив, прохладные ладони к лицу, смотрю на свое великолепие в зеркале: – Мрак. Вчера Дима сказал, что я выгляжу паршиво. Думаю, он слукавил и прилично завысил оценку моего внешнего вида. Я выгляжу как ходячий мертвец. И чувствую себя также. Точнее ничего не чувствую. Зато я знаю, что значит быть мертвой. Знаю, что такое быть пустой оболочкой. Внутри меня всё истлело, но сейчас в состоянии тотального безэмоционального существования я ощущаю себя комфортно. В нем я прибываю примерно дня три, а точнее после того, как несколько суток топилась в океане омерзения, вины и горькой утраты. Заправляю за ухо выбившуюся прядь. Она лоснится недельным жирным блеском. Я не мыла голову миллион лет. Мне было больно прикасаться к волосам, их корни словно гудели. Я заплела косу, с которой хожу и сплю по сей день. Закрываю кран и насухо вытираю руки, на пальцы которых натягиваю рукава вязаного шерстяного свитера, наброшенного поверх джинсового комбинезона. Бросив на себя еще один безразличный взгляд, обнаруживаю на своих щеках красные пятна, похожие на корки после ожогов. Эти ожоги от соленых слез. После Его отъезда я ревела, кажется, вечность. Впалые, безжизненные глаза смотрятся жутко на похудевшем остром лице, но я игнорирую эти симптомы, потому что всунуть в себя хоть что-то съедобное все равно не получается. Выхожу из туалета, оказываясь в холодном салоне. Я знаю, что внутри моего бутика как в холодильнике, но не чувствую этого. Подхожу к окну, поправляю на нем обшитую белым атласом корзину. Иду за стойку, бездумно передвинув предметы на столешнице, снова возвращаюсь к окну, а потом обратно к столу. В двадцати квадратных метрах я перемещаюсь как ладья по шахматной доске. Я не могу никуда себя пристроить. Я вообще потеряла свое место в этом мире. Место, которое я обрела неделю назад, больше мне не принадлежит, но я провела за его оплакиванием столько времени, что не уверена в том, что смогу теперь когда-либо плакать вообще. Я выплакала мировой океан слез. Падаю на стул. За целый день в салоне не было ни одного посетителя. Они словно чувствуют, что видеть я никого не намерена в ближайшие лет сто, и, когда дверной колокольчик знакомо тренькает, я поднимаю голову, глядя на первого за сегодня входящего. Папа. Я бы могла удивиться, если бы во мне были силы, ведь видеть в своем салоне папу – из разряда паранормального. Осмотревшись, отец подходит к стойке и укладывает локти на стол. Возвышаясь надо мной, пристально и внимательно разглядывает то, что осталось от меня. Я не прячу лица, поскольку смысла в этом нет. Я пропадаю в салоне до позднего вечера, прихожу домой ближе к полуночи, а ухожу с петухами, максимально избегая встречи с родителями, что для них, бесспорно, не осталось незамеченным. Я не хочу и не могу никого видеть, не хочу посвящать кого-либо в то, почему комбинезон на мне висит как безразмерный мешок. Даже своих родителей. Особенно родителей. Все потому, что я не хочу ни с кем делить свою боль. Я обязана прожить ее сама. Я заслужила. Честно признать, я ожидала скорее увидеть мамулю, чем отца, от взгляда которого я могла бы смутиться. Где-то в другой жизни. Но не сегодня. – Значит, вот, где пропадает мой младший ребёнок, – оторвавшись от меня, папа снова разглядывает интерьер салона. – Привет, – застывшая маска на моем лице не дает улыбнуться отцу, как бы я ни старалась. – Привет, – возвращает свое внимание мне. – На улице плюс 32, – выгибает бровь, бросая взгляд на мой свитер. – Это цветочный магазин. Цветам необходима определенная прохладная температура, – напоминаю, если вдруг папа забыл. – М-мм, – неопределённо тянет. Подхватывает со стойки пульт и направляет его в сторону кондиционера. На характерный звук включения поворачиваю голову, наблюдая, как медленно опускается створка кондея, а затем система начинает тихо гудеть. О. Правда? Он был весь день выключен? Ладно. – Как дела? – опускает пульт на стол и пытливо прищуривается. – Все отлично, – поджимаю губы. – А где мама? – В машине. А где наша дочь? Вскидываю бровь. – Где наша чемпионка? – продолжает. – Где моя умница-доча? – чуть отстранившись, папа лезет в спортивную миниатюрную сумку через плечо, а потом с глухим ударом вместе с ладонью пригвождает к столу… – помнишь, что это такое? – вопрошающе хмурит брови. Мой коричневый пояс по карате. Черт. – Пап… – качаю головой, останавливая его. Все понятно, но нет. Я не хочу. Всё, что мне требуется – чтобы меня никто не трогал. – Это результат твоего упорства, стремления и силы духа, – стучит указательным пальцем по поясу. – Так куда подевалась та смелая девчонка? Почему моя дочь уже неделю прячется за шерстяным свитером и не замечает, как половина цветов в этом салоне погибла? Открыв рот, кручу головой по сторонам, убеждаясь в папиной правоте. Вчерашние привезенные Димой цветы склонили бутоны, так и не добравшись до холодильника. Боже. Смотрю папе в глаза, он пытливо ожидает от меня ответа, и я, не выдержав его тяжелого, подавляющего взгляда, опускаю стыдливо лицо. Он умеет смотреть авторитетно. Не зря его воспитанники стоят на высших ступенях пьедестала почета. Качнув головой, усмехаюсь. – Пап, это было детское увлечение. Мне уже не десять, – решаю напомнить. Я не хочу сейчас ни о чем говорить. Я и так знаю, что слабая. Та боевая девчонка осталась в далеком детстве. Примерно в тринадцать лет одновременно с первыми месячными та девчонка поняла, что носить платья ей нравится больше, чем спортивные костюмы, она исчезла тогда, когда грудь стала выпрыгивать из выреза кимоно, когда на нее стали заглядываться парни, когда одноклассницы хвастались успехами в танцах или же в театральных кружках, пока та девчонка раскидывала парней на татами. Наверное, именно тогда та девчонка захотела быть девочкой, а не Халком в женском обличии. Встаю со стула и подхожу к окну. Обняв себя руками, смотрю на улицу, где продолжается жизнь. Моя же прервалась в тот момент, когда за ним захлопнулась дверь, а по утру номер напротив оказался пустым. – Закаленный годами спортивный дух никогда и ничем не вытравить. Сколько бы тебе ни было лет – спортсмен внутри тебя никогда не умрет, – слышу прямо за спиной, а через секунду чувствую прикосновение: мужская надежная ладонь накрывает мой затылок и притягивает в объятия. Поцеловав меня в макушку, папа укладывает подбородок мне на голову. – Ну что случилось у моей малышки? – вибрирует его бархатный голос. Малышка… Выдавив из себя смешок, поднимаю лицо и заглядываю в глаза Максиму Филатову – грозному, большому, авторитетному мужчине, рядом с которым я всегда себя чувствовала маленькой папиной дочкой. Удивительно, но сейчас, обнимая отца, я ощущаю себя по-домашнему уютно, тепло и душевно. – М? – папа настойчиво выгибает бровь, и меня внезапно прорывает. – Пап, я сделала одному человеку очень больно, – так легко срывается с языка. Папа задумчиво оглаживает мое лицо неторопливым взглядом, поднимает голову к потолку, словно размышляя, а потом говорит: – Ты осознанно хотела причинить ему боль? Почему ты так сделала? – Потому что люблю…