Глава 47. Юлия

Он перехватил меня на выходе из банкетного зала. Попросил уделить ему пару минут, оказавшихся после роковыми для нас со Степой. Я не чувствовала никаких предвестников беды. Знаете, как многим иногда кажется, что «за мгновение до» какое-то внутреннее чутье подсказывает неладное, мое же внутреннее чутье не подсказало мне ровным счетом ничего. И в тот момент мне не показалось странным, что брат-близнец деда Степы искал моего внимания. Анализируя сейчас, я могу с уверенностью сказать – когда мы вернулись с Игнатовым после встречи в холле за стол вместе, до нас никому не было никакого дела. Никому, кроме него. Натана. Он внимательно разглядывал нас обоих. Задерживал внимание на мне, а после переводил взгляд на Степу. Но даже, если бы за столом я и смогла что-то почувствовать, вряд ли бы позже мне удалось отказать в беседе родственнику любимого мужчины. Оглянувшись назад, я кивнула и прошла с Натаном в смежное помещение – небольшой зал, человек на двадцать. Степа оставался внутри, с дедом Мешу, но я хотела, чтобы он видел, как мы уходили. Не знаю почему, просто хотела, не вкладывая в эту реакцию никакого смысла. Когда мы остались с Натаном наедине, мужчина не стал говорить обиняками и двусмысленными намеками. Предельно серьезный, сосредоточенный, основательный он бил точно в цель, умудренно и выверенно подбирая слова так, что от каждой его четко произнесённой фразы бросало в дрожь. Он транслировал жёсткость и непоколебимую решительность: – Юля, вы же не глупая девушка и должны трезво оценивать весь масштаб происходящего. Этот год нужен Степану. Этот год – начало его профессиональной карьеры. Этот год – опыт, который он получит, чтобы стать лучшим. Он будет прекрасным врачом. Юля, а вы знаете, что важно для оперирующего врача? Баланс! Психологическая устойчивость. Сосредоточенность и адекватность. Милая моя, врач – это прежде всего ответственность. За людские жизни. А если он будет приходить на операцию невыспавшимся, возбужденным и рассеянным, вы представляете какими могут быть последствия от подобной халатности? Я спросила, как наши отношения со Стёпой и его профессионализм могут быть связаны, на что получила: – Я наблюдаю за вами уже несколько дней. Вы думаете, я не понимаю, почему он расстался со своей бывшей подругой, почему разбиты кисти его рук, чего раньше в жизни Степана не было, – мужчина смерил меня пренебрежительным взглядом, будто обвиняя, и продолжил, – а мануальные навыки – первостепенны для оперирующего врача. Он работает руками, Юлия, руками, – умело давил. – Ну сколько вы общаетесь? От силы неделю? А Степа уже сам не свой. Я понимаю, дело молодое, страсть, гормоны… Говорить о том, что мы знаем друг друга с пеленок – не имело никакого смысла, я видела это, но все равно сказала: – У нас чувства. Я люблю его. – Юля, я вас умоляю, – хрипло рассмеялся. – За несколько дней общения у вас вспыхнули чувства? Это называется влечением. А дальше-то что? Ты поедешь с ним в Израиль? – выгнул насмешливо бровь. – Поеду, – ответила, не раздумывая. – Ты настолько уверена в себе, что готова бросить здесь свою упорядоченную жизнь ради неизвестности? Юля, Степана не будет дома целыми днями. У него практика стажировка, в том числе и ночная. Я планирую подключать его к операциям, дежурствам и сменам. Ты уверена, что готова ждать его одна в чужой стране? Ты уверена, что не начнешь обвинять его в постоянном отсутствии дома? Начнутся ссоры. А Степан крайне эмпатичен. Он будет нервничать, переживать, что, несомненно, скажется на его работе. Ты готова испортить ему жизнь? В тот момент меня окатило ледяным душем. Я… я растерялась. Я действительно растерялась, потому что несмотря на всю жестокость слов, Натан в чем-то был прав. У нас со Степой было всего два дня. Два дня, за которые мы не вылазили из постели. Мы говорили о прошлом, но не заикались о будущем. Нам было хорошо друг с другом здесь и сейчас, а дальше? Ведь, чтобы это понять, – нужно время? – Юля, я ни в коем случае не собираюсь вмешиваться в ваши со Степаном отношения. Я лишь прошу вас – оставить ему этот год. Общайтесь, дружите, узнавайте друг друга и, если у вас действительно сильные чувства, этот год только подтвердит крепость ваших отношений. Когда Натан уходил, я все же спросила: – А вы не боитесь того, что о нашем разговоре узнает Степа? Мужчина самодовольно усмехнулся, абсолютно уверенный в себе: – Не боюсь, – подошел ко мне близко, подавляя своей грузной энергией, – Юля, мы – семья, и ею мы останемся в любом случае. А ты, дорогая, никто. Пока никто. И еще не известно, станешь ли ты ее частью. Он ушел, оставив меня в полном раздрае: душевном, физическом, мысленном. Они – семья… и останутся ею… А я… *** – Пап, но ведь в его словах была доля правды? Если бы я рассказала Степе о нашем разговоре, тогда ему пришлось бы выбирать между мной и семьей! Он такой пап, Степа такой! Я бы стала камнем их преткновения, а Степе еще работать с ним, – смотрю на папу, выискивая в нем осуждение после моего длительного признания. Но его нет. Есть доброе отцовское снисхождение и тепло, которое меня расслабляет и придает сил говорить. – Юля, Степа – мужчина. Он не маленький мальчик, за которого нужно думать. Ты должна была ему рассказать, а, выходит так, что ты не оставила ему выбора, чтобы принять правильное решение. Ты сделала это за него. – Я сделала это для него! – повышаю голос, ощущая папин явный нагоняй. – А ты уверена, что от твоего принятого во благо решения он сейчас счастлив? – отсекает мои любые обоснования. И я сдаюсь, робко потупив взгляд. – Я не знаю, – шепчу. Я могу говорить за себя: без него я не чувствую себя полноценной. Я поняла это сразу, как только следующим утром он улетел с родственниками в Израиль. Диана говорила, что никто не понял, почему Степа так внезапно сорвался. Уверена, Соня и Ди догадались об истинных причинах и пытались помочь, но мне было так плохо, что всякое вторжение на мою личную территорию я воспринимала болезненно и агрессивно. Я наврала подругам о том, что болею, а мой игнор – лишь нежелание никого заразить. – Ясно, – улыбаясь, произносит папа. – А зачем ты нагородила кучу из вранья? – Потому что Степа собирался остаться! Пап, он ради меня хотел остаться! – возбужденно подпрыгиваю на гостевом диванчике, на котором мы с отцом удобно устроились. – Бросить всё, к чему так стремился! Когда он об этом сказал, я испугалась. Растерялась, не знаю, – прикусив нижнюю губу, замолкаю. – Знаю лишь то, что Степа действительно бы остался. А я потом не смогла бы смотреть в глаза его родителям, – опускаю лицо. – Я не собиралась говорить ему те отвратительные слова, – поднимаю на папу глаза, умоляя поверить, – но он не захотел меня слушать, когда я попыталась предложить отношения на расстоянии. Он не захотел меня слушать, и я брякнула первое, что пришло в тот момент мне на ум. Папа тяжело вздыхает. Ну что тут скажешь? Чувствую, как долго разглядывает свою непутевую дочь. – Пап, я виновата, – шепчу себе под нос. Мужские руки притягивают к крепкому спортивному телу, а следом теплые отцовские губы целуют в висок: – Виновата молодость. А когда, как не в молодости совершать ошибки и глупости? – над головой звучит бодрый голос отца. Поднимаю лицо и смотрю на папу. Так странно. Он не выглядит удивлённым после моих откровений о чувствах к другу детства, он не выглядит разъяренным по отношению к Натану, он предельно спокоен и невозмутим. И такая реакция немного настораживает, а, может, восхищает, ведь мой отец – далеко не святой. – Юлька, а знаешь, чем мы с тобой похожи? – кривит губы. – Ростом? – улыбаюсь, подмечая, что дается мне это действие очень легко. – Ну это даже не обсуждается, – ухмыляется отец. – Мы похожи с тобой вот этим, – стучит указательным пальцем себе по виску. – В свое время я столько натворил дичи, – качает головой, будто сам от себя в шоке. – Я обижал твою маму, а потом вымаливал у нее прощение, сидя на ступеньках в ее подъезде, – усмехается. – Правда? – отстраняюсь в неверии. – Я не знала. Вы такие гармоничные и цельные. – О-о-о, – тянет отец, – чтобы добиться этой целостности, мне пришлось себя перепрошить кардинально. – В этом тебе помогла мама? – Она, – мягко улыбается. Когда речь заходит о маме, на лице отца возникает вот это придурковатое выражение, – она научила меня тому, что нужно разговаривать. Уметь разговаривать и слышать друг друга. Не пытаться решать самостоятельно, полагаясь лишь на свои догадки и представления о том, как будет лучше. Нужно говорить друг с другом. – Да, – глубоко вздыхаю, соглашаясь. – Но у вас было время разобраться в своих чувствах. А на меня они свалились внезапно, как лавина, как нечто беспорядочное, которое я не ждала. Новое. Совершенно для меня новое, пап. Папа аккуратно и ласково заправляет прядку выбившихся волос мне за ухо: – Не-е-ет. Это началось давно. Еще тогда, когда двух новорожденных близнецов твой крёстный принес из роддома. Тебе было чуть меньше годика, но уже тогда ты выбрала его. У детской кроватки, насупившись, ткнула маленьким пальчиком и сказала: «Мой!», – папа смешно копирует мой детский голос, выбивая из меня искренний смех. Да! Я помню эту забавную историю. – Ты первая его выбрала. Просто тебе потребовалось больше времени осознать, что вы созданы друг для друга. А мы с матерью всегда об этом знали. Да и Игнатовы, уверен, тоже. Меня подбрасывает. Наполняет неведомой внутренней силой, энергией, пониманием, что это действительно так. Все об этом знали. Все, кроме меня. – Пап, что делать? – спрашиваю испуганно, боясь не успеть. – Делать шаг. Шагай. Твоя очередь идти к нему навстречу. – А если он меня не простит? – Степан? – удивляется папа. – Дочка, он – сын своего отца, – намекает на святость дяди Леона. – И знаешь, Юль, как-то давно мне твоя мама сказала: человеку можно простить все, кроме его отсутствия. А ты сейчас здесь, а не рядом с ним. Мурашки от папиных слов пробираются под кофту. Ледяной волной устремляются вверх, а затем срываются вниз. Я чувствую, как расправляются легкие, ощущаю, как начинает в венах пульсировать кровь, а сердце, которое доселе не слышала, как заржавевший поршень, с трудом, но с огромным желанием разгоняется. Я возвращаюсь. К жизни. К себе. К нему. – Пап, спасибо, – кидаюсь на шею к отцу. – Скажи, я был неплох? – подмигивает. – У тебя отлично получилось, – улыбаюсь в ответ. – То-то же. А твоя мать в меня не верила, – смеется. – Сама, говорит, пойду к нашей дочери. Но я был настойчив, – причитает. – Так, ребёнок, – смотрит на время, – а теперь ты снимаешь свою кофту, и мы едем обедать, договорились? Счастливо киваю! Молодость – время, когда наши ошибки стоят не так дорого, и их можно исправить. Она простит юношескую глупость, отсутствие опыта, но вряд ли сможет простить впустую потраченное время, когда ты не любил, не глупил, не боролся, не пытался быть счастливым и не ошибался. Главное, чтобы рядом был тот, кто сможет вовремя подсказать – где именно ты оступился.