глава двадцатая

Глава 20. Гром среди ясного неба и падение Кощея

Утро тянулось бесконечно долго. Я позволила Прасковье нарядить меня в одно из лучших платьев — глубокого винного цвета, без единого кружева, строгое и опасное. Волосы были уложены в высокую прическу, но без лишней пудры. Я смотрела в зеркало и видела перед собой солдата, который готовится к своему главному сражению.

Мои родители сидели в малой гостиной, тихо переговариваясь о предстоящей свадьбе. Матушка перебирала образцы тканей для подвенечного наряда, которые утром прислали от Голицына. Каждый ее восторженный вздох отдавался в моей голове звоном натянутой струны. Они не знали, что сегодня их спаситель превратится в прах, а их дочь пройдет по самому краю пропасти.

Ближе к полудню весь двор собрался в Большой галерее. Императрица изволила принимать иностранных послов, и присутствие фрейлин было обязательным.

Я стояла у мраморной колонны, вцепившись пальцами в веер. Воздух казался спертым, несмотря на высокие потолки.

Неподалеку, в окружении стайки льстивых царедворцев, восседал князь Семен Петрович Голицын. Сегодня он выглядел особенно мерзко. На нем был камзол из золотой парчи, а на шее сверкал орден. Он громко, так чтобы слышали все вокруг, распинался о том, как облагодетельствовал нищую сироту Одоевскую, и как собирается увезти меня в свое подмосковное имение сразу после венчания, чтобы «научить юную жену истинному благочестию».

Я смотрела на его водянистые, мертвые глаза и вспоминала рассказ Амалии о подвалах и кнутах. Меня замутило, но я заставила себя держать спину прямо.

«Где же Вы, Ваша Светлость?»— мысленно кричала я, бросая отчаянные взгляды на массивные дубовые двери.

Екатерина Великая, величественная и спокойная, беседовала с австрийским послом. Она даже не смотрела в мою сторону. Для нее я была уже решенной проблемой, удачно разыгранной пешкой.

Внезапно гул голосов в галерее начал стихать. Это не было похоже на появление Императрицы, когда двор замолкает в почтительном поклоне. Это было похоже на то, как замолкают птицы перед разрушительным ураганом.

Двери распахнулись.

В галерею шагнул Светлейший князь Григорий Александрович Потёмкин.

Он был великолепен. В парадном фельдмаршальском мундире, усыпанном бриллиантовыми орденами, он казался еще выше, еще шире в плечах. Его единственный глаз горел таким яростным, неистовым огнем, что толпа царедворцев инстинктивно расступилась перед ним, образуя широкий коридор.

Потёмкин шел тяжело, уверенно, как хозяин, вернувшийся в свой дом.

Екатерина Алексеевна осеклась на полуслове. Ее лицо на долю секунды дрогнуло — в синих глазах мелькнуло удивление, смешанное с искренней, неподдельной радостью, которую она тут же скрыла за маской монаршего величия.

— Григорий Александрович, — произнесла Императрица, когда он приблизился и, тяжело опустившись на одно колено, поцеловал ее руку. — Какая неожиданность. Мы полагали, Вы еще отдыхаете с дороги.

— Служба Вашему Императорскому Величеству не знает отдыха, Матушка, — рокочущий голос Потёмкина разнесся по всей галерее, заставив хрустальные подвески на люстрах тихо зазвенеть. Он поднялся, расправляя необъятные плечи. — К тому же, я услышал, что при Вашем дворе происходят… удивительные события. И я не мог пропустить такое веселье.

Светлейший повернулся. Его единственный, пронзительный глаз безошибочно нашел в толпе бледного как полотно Голицына.

Потёмкин медленно, вразвалочку, направился к старому князю. Толпа вокруг Голицына брызнула в стороны, словно стая перепуганных воробьев, оставив старика сидеть в одиночестве на своем кресле.

Я затаила дыхание. Сердце билось где-то в горле.

— Князь Семен Петрович, — громогласно произнес Потёмкин, нависая над Голицыным, как скала над гнилым пнем. — Дошли до меня на югах слухи о вашем небывалом благородстве!

Голицын попытался встать, опираясь на трость, но его руки тряслись так сильно, что набалдашник скользил по паркету.

— Светлейший… — проскрипел он, пытаясь изобразить подобострастную улыбку. — Рад видеть вас в добром здравии.

— А вот я о вашем здравии наслышан дурного, — перебил его Потёмкин, упирая руки в бока. Его голос звучал издевательски громко. Вся галерея, включая Императрицу, превратилась в слух. — Говорят, подагра вас совсем замучила. Да так, что вы решили проявить истинно христианское милосердие и отречься от мирских сует!

Лицо Голицына из бледного стало пепельно-серым. Он затравленно оглянулся на Екатерину, ища защиты, но Императрица лишь заинтересованно приподняла бровь, с легкой полуулыбкой наблюдая за спектаклем своего любимого фаворита.

— О… о чем вы, Ваша Светлость? — пролепетал старик. — Я… я готовлюсь к венчанию. По воле Матушки-Императрицы…

Потёмкин наклонился. Очень близко. Так близко, что его грудь почти коснулась напудренного парика Голицына. Он не стал понижать голос. Наоборот, его рык был слышен в каждом углу огромного зала.

— Не лгите мне, князь. Вы ведь только что поведали мне, — Потёмкин цинично усмехнулся, хотя Голицын не проронил ни слова, — что осознали свою старческую немощь. Что не желаете портить жизнь юной, цветущей фрейлине Одоевской. Вы признались мне, что разрываете помолвку!

В зале повисла мертвая, звенящая тишина. Кто-то из фрейлин охнул и рухнул в обморок, но на нее даже не посмотрели.

Я вцепилась в колонну. Ноги отказывались меня держать.

— Ваша… Ваша Светлость, это… это недоразумение, — Голицын затрясся мелкой дрожью. Его спесь испарилась, обнажив жалкого, трусливого садиста. Он попытался апеллировать к Екатерине. — Ваше Величество!

Но Потёмкин не дал ему закончить. Он положил свою огромную, тяжелую ладонь на тщедушное плечо Голицына, и старик жалобно пискнул, оседая обратно в кресло.

Светлейший склонился к самому его уху, и на этот раз его голос прозвучал тихо, но так, что мороз продрал по коже даже у меня.

— Если ты сейчас же не подтвердишь мои слова, старая падаль, — прошипел Потёмкин, и в его голосе зазвучала сталь, — завтра же Тайная канцелярия будет в твоих Кузьминках. Мои люди вскроют твои подвалы. Они найдут каждую замученную тобой девку, каждого запоротого актера. Я лично принесу Государыне доказательства того, что ты убил своих жен. Твои капиталы будут конфискованы в казну, а сам ты закончишь свои дни в Шлиссельбургской крепости, в камере, где по колено ледяной воды. Кивни, если понял меня.

Голицын не просто кивнул. Он затрясся так, что его орден на груди зазвенел. Его водянистые глаза расширились от первобытного ужаса. Он понял, что Потёмкин не блефует. Власть Светлейшего была абсолютной, и прямо сейчас этот колосс решил раздавить его просто потому, что мог.

Потёмкин резко выпрямился, и на его лице снова расцвела широкая, добродушная улыбка. Он повернулся к Императрице.

— Вот видите, Матушка! — громогласно возвестил он. — Князь Семен Петрович подтверждает! Он человек старой чести. Осознал, что негоже старику тянуть в постель молодую девицу. Он расторгает помолвку с княжной Одоевской!

Екатерина Великая медленно раскрыла свой веер. Ее синие глаза пытливо изучали Потёмкина, затем скользнули по раздавленному Голицыну и, наконец, остановились на мне. В ее взгляде читалось понимание. Она была слишком умна, чтобы не сложить два и два. Она поняла, что я нашла способ дотянуться до ее самого грозного оружия. И, к моему невероятному облегчению, в ее глазах промелькнула искра одобрения. Победителей не судят.

— Похвальное благородство, князь Голицын, — голос Императрицы прозвучал ровно и прохладно. — Мы принимаем ваше решение.

— Но это еще не всё, Ваше Величество! — Потёмкин не собирался останавливаться. Он добивал врага. — Князь Семен Петрович так убивается из-за расстроенной свадьбы, что решил проявить воистину царскую щедрость! Дабы загладить моральный урон, нанесенный семье Одоевских, он публично клянется, что берет на себя все долги князя Александра Ивановича Одоевского перед Государственным Заемным банком! В качестве… благотворительного пожертвования! Не так ли, Семен Петрович?

Светлейший снова опустил тяжелую руку на плечо Голицына.

Старик издал сдавленный, хриплый звук, похожий на всхлип. Выплатить десять тысяч рублей, не получив взамен ничего — для его жадной натуры это было равносильно физической пытке. Но страх перед Шлиссельбургской крепостью оказался сильнее жадности.

— Д-да… — выдавил из себя Голицын, капли пота стекали по его напудренному лицу, прокладывая грязные дорожки. — Как… как благотворительное пожертвование.

По залу пронесся вздох коллективного потрясения. Это был разгром. Полный, безоговорочный, публичный разгром одного из самых влиятельных людей старой Москвы.

— Вот это истинно христианский поступок! — рявкнул Потёмкин, хлопая старика по плечу с такой силой, что тот едва не слетел с кресла. — Я прослежу, чтобы бумаги в банк были доставлены сегодня же. До заката. А теперь, князь, вам лучше удалиться. Подагра, знаете ли, требует покоя.

Голицын не стал спорить. Поддерживаемый своими перепуганными лакеями, он с трудом поднялся и, не смея поднять глаз ни на Императрицу, ни на Потёмкина, поплелся к выходу. Он выглядел разбитым, жалким и внезапно очень, очень старым.

Когда тяжелые двери за ним закрылись, в галерее снова повисла тишина.

Я закрыла глаза. Мои колени всё-таки подогнулись, и я едва заметно оперлась на мрамор колонны, чтобы не упасть. Слез не было. Было только чувство невероятной, пьянящей легкости.

Я свободна. Мои родители спасены. Кощей повержен.

Потёмкин повернулся ко мне. В его единственном глазу плясали бесенята. Он едва заметно, так, чтобы видела только я, склонил голову.

«Сделка выполнена, шпионка,— говорил его взгляд. —Теперь ты принадлежишь мне».

В этот момент ко мне подошла Императрица. Толпа расступилась перед ней. Она остановилась в двух шагах, рассматривая меня с таким интересом, словно видела впервые.

— Что ж, Анна Александровна, — произнесла Екатерина с легкой усмешкой. — Кажется, само провидение в лице Светлейшего князя хранит вас от венца. Видимо, ваше место — здесь, при мне.

Я сделала глубокий, идеальный реверанс, опускаясь к ее ногам.

— Моя жизнь и моя преданность принадлежат только вам, Ваше Императорское Величество, — ответила я, глядя в пол. И мысленно добавила:«И тому, кто сейчас едет под конвоем в саратовские снега».

Буря миновала. Золотая клетка осталась, но теперь в ней были открыты двери. Я победила в этой партии, но война только начиналась. Мне предстояло стать глазами и ушами Потёмкина, плести интриги на самом высоком уровне и искать способ вернуть своего Ледяного графа из ссылки.

И я точно знала: я это сделаю. Потому что Алиса из двадцать первого века умела добиваться своего.