глава двадцать первая

Глава 21. Партия в шахматы и чужая расплата

В личных покоях Императрицы пахло горячим воском, крепким кофе и терпкими духами с нотками бергамота. За окнами бесновалась февральская метель, швыряя в толстые стекла пригоршни колючего снега, но здесь, у жарко натопленной изразцовой печи, царил уют. Почти домашний, обманчиво-расслабленный уют, от которого у меня сводило мышцы вдоль позвоночника.

Мы сидели друг напротив друга за изящным столиком красного дерева. Между нами лежала доска из мореного дуба и слоновой кости.

Шахматы. Любимая игра великих стратегов.

— Твой ход, Аннушка, — мягко произнесла Екатерина Алексеевна.

Она была в домашнем платье из темно-синего бархата, без тяжелого парика и корон, лишь с легкой кружевной наколкой на седеющих волосах. Сейчас она казалась не всемогущей самодержицей, а умной, умудренной опытом тетушкой, с которой так приятно скоротать зимний вечер за интеллектуальной беседой.

Но я знала цену этой иллюзии. Я играла черными. И каждый раз, когда моя рука тянулась к фигуре, я чувствовала на себе ее тяжелый, просвечивающий насквозь взгляд.

Я осторожно передвинула ферзя, уводя его из-под удара белого офицера.

— Весьма осмотрительно, — усмехнулась Императрица, делая глоток кофе из крошечной фарфоровой чашечки. — Ты быстро учишься. Еще месяц назад твоя игра была… как бы это сказать… излишне прямолинейной. Ты пыталась пробить стену лбом. А теперь предпочитаешь обходные маневры.

Она намекала на Потёмкина. Я знала это, и она знала, что я знаю. В этой комнате не было сказано ни единого слова о моем визите в особняк Светлейшего, но тень его незримо присутствовала между нами. Екатерина приняла правила моей игры. Я доказала свою полезность, выжив в безвыходной ситуации, и теперь заслужила право сидеть за этим столом.

— Жизнь при Вашем дворе — лучший учитель, Ваше Императорское Величество, — я склонила голову в легком поклоне, не отрывая взгляда от доски. — Если не научишься видеть на три хода вперед, рискуешь потерять не только ферзя, но и голову.

Екатерина тихо, грудно рассмеялась.

— Ах, Анна, Анна. Твой острый язычок — истинное сокровище. С тобой не бывает скучно. Сегодняшние девицы умеют лишь падать в обморок да обсуждать ширину фижм на французских платьях. Никакой глубины, никакой искры в глазах.

Мы продолжали играть, плавно перетекая от одной темы к другой. Обсудили последнюю комедию Бомарше, которую привезли в Петербург, прошлись по трактатам Вольтера. Мои обрывочные знания из университетского курса философии пришлись как нельзя кстати — я выдавала ровно столько свежих мыслей, чтобы заинтриговать ее, но не перейти грань дозволенного для женщины этого века. Мы беседовали как две старые, добрые подруги. На мгновение мне даже показалось, что я могу ей доверять. Что под маской безжалостного монарха скрывается одинокая женщина, жаждущая простого, искреннего общения.

Но в этом Зимнем дворце любая слабость была фатальной.

Мой черный конь оказался зажат в угол. Я нахмурилась, обдумывая вариант пожертвовать пешкой, чтобы вырваться из ловушки.

— Шах, дорогая моя, — ласково произнесла Екатерина, плавно передвигая свою белую ладью.

Я подняла глаза от доски.

Императрица откинулась на спинку кресла. Ее лицо было безмятежным, но синие глаза внезапно потемнели, превратившись в два холодных, бездонных омута. Иллюзия доброй тетушки растаяла, как дым. Передо мной снова сидела женщина, свергнувшая собственного мужа ради власти.

— Вы знаете, Аннушка, — начала она глубоким, размеренным тоном, поигрывая снятой с доски черной пешкой. — В политике, как и в шахматах, нельзя оставлять незавершенных комбинаций. Каждое действие имеет свои последствия. И каждый ущерб должен быть возмещен.

У меня похолодело внутри. Моя рука замерла над доской.

— Вчера Светлейший князь позволил себе… излишнюю театральность, — продолжила Екатерина, и уголок ее губ дернулся. — Публичное унижение князя Голицына изрядно повеселило двор. Семен Петрович староват и глуповат, его амбиции следовало укоротить. Но он всё же представитель древнейшего рода. Он богат и имеет вес в Сенате. Оставлять его в таком состоянии… негоже. Обиженный Голицын может стать источником ненужного брожения умов.

Я слушала ее, и невидимые ледяные тиски сдавливали мне горло. Что она задумала? Неужели она передумала и хочет снова вернуть меня ему?

— Старику нужно кинуть кость, — вынесла вердикт Императрица, отбрасывая черную пешку в сторону. — Утешительный приз, чтобы подсластить пилюлю и сохранить лицо. Ему нужна жена. Покорная, знатная и… глупая. Такая, которая не станет бегать к моим фельдмаршалам жаловаться.

Я сглотнула.

— И вы… вы уже выбрали ему невесту, Ваше Величество? — мой голос прозвучал неестественно тихо.

Екатерина медленно расплылась в улыбке. Это была самая страшная улыбка, которую я когда-либо видела. В ней было столько изощренной, ядовитой насмешки и первобытной жестокости, что у меня перехватило дыхание.

— О да. Я думаю, это будет в высшей степени справедливо. — Она наклонилась чуть вперед, ловя мой взгляд. — Я отдаю ему Амалию Строганову.

Имя моей подруги прозвучало как выстрел в упор.

— Амалию? — выдохнула я, забыв обо всех правилах этикета. — Но… Ваше Величество…

— А что не так? — Императрица вскинула бровь в притворном удивлении, но в ее глазах плясали откровенно садистские огоньки. — Графине уже перевалило за двадцать. Она в девках засиделась. Вечно порхает по дворцу, собирает сплетни, сует свой хорошенький носик туда, куда не следует. Пора ей остепениться. Познать, так сказать, радости семейной жизни в тиши подмосковного имения Кузьминки.

Меня замутило.

В голове мгновенно пронеслись слова Амалии:«Сырой подвал… заперла в конюшне и засек кнутом… голые театры…». Амалия, эта легкомысленная, трусоватая, но совершенно безвредная девочка, любящая кружева и розовую воду. Она отказалась помочь мне сбежать, потому что панически, до истерики боялась гнева Императрицы.

И теперь Императрица бросала ее на растерзание монстру. Взамен меня.

— Ваше Величество, умоляю… — слова сорвались с моих губ прежде, чем мозг успел включить тормоза. Я подалась вперед, едва не опрокинув шахматную доску. — Она не выдержит! Князь Голицын… он жесток. Амалия так хрупка, она боится даже собственной тени! Это убьет ее!

Екатерина Алексеевна смотрела на меня, не мигая. Ее жестокая, насмешливая улыбка стала шире.

— Ты просишь за ту, которая отвернулась от тебя в самую темную ночь, Анна? — тихо, с убийственной проницательностью спросила Императрица.

Меня словно ударили под дых. Откуда она знает? Откуда?!

— Ты думала, я не знаю о твоих метаниях? — усмехнулась она, видя мой шок. — Мои стены имеют не только уши, Одоевская. Они имеют глаза. Твоя дорогая подруга выбежала из твоих покоев бледная как смерть. Она так испугалась твоего плана побега, что не нашла ничего лучше, чем побежать исповедоваться своему духовнику. А духовник, как истинный патриот, передал ее слова куда следует.

Я сидела, оглушенная этой правдой. Амалия. Маленькая, глупая, перепуганная Амалия. Своим страхом она сама подписала себе смертный приговор.

— Она предала тебя в мыслях, испугалась разделить твою участь, — продолжила Екатерина, и ее тон стал холодным, как лязг гильотины. — В моем мире, Аннушка, за трусость платят дороже, чем за дерзость. Ты рискнула всем — и сидишь сейчас здесь, пьешь со мной кофе. Она спряталась в кусты — и отправится в постель к Кощею. Это и есть высшая справедливость.

Я смотрела на рассыпанные по доске фигуры. Мой конь был убит. Пешка пожертвована. Екатерина выиграла эту партию, даже не объявляя мата.

Я поняла главный, самый страшный урок этого дня. Я спаслась, но вырвавшись из пасти чудовища, я оставила эту пасть открытой. И теперь туда бросали другого человека. Это была цена моего спасения. Моя кровь осталась чистой, но на моих руках теперь была кровь Амалии.

— Что ж, — Императрица изящным жестом перевернула моего черного короля на доске. — Мат, дорогая Анна. Идем, поможешь мне выбрать ткань для свадебного подарка графине Строгановой. Я думаю, нежно-розовый шелк ей очень к лицу, не так ли?

— Как прикажете, Ваше Императорское Величество, — прошептала я, опуская глаза.

Моя душа покрывалась темной, непробиваемой коркой льда. Если я хочу выжить и вернуть Александра, мне придется стать такой же безжалостной, как они все.