глава двадцать третья

Глава 22. Вдовья удача и весеннее бездорожье

Судьба — дама с весьма специфическим, порой откровенно черным чувством юмора. И в этом я, девушка из двадцать первого века, застрявшая в эпохе дворцовых переворотов, убедилась лично, когда в одно прекрасное мартовское утро Прасковья внесла в мою спальню на серебряном подносе письмо.

От бумаги густо пахло розовой водой и... свободой.

Я сломала сургучную печать с гербом Голицыных, ожидая прочесть полные отчаяния строки, мольбы о помощи из сырого подвала. Но вместо этого на меня обрушился водопад восторженных, прыгающих букв.

«Аннет! Душа моя! Это чудо! Истинное, непостижимое чудо!

Я свободна! Он умер, Аннет! Умер прямо в первую брачную ночь! Мы едва успели отужинать после венчания, слуги раздели нас и оставили одних в опочивальне. Он выпил какого-то крепкого вина со специями, чтобы, как он выразился, "разжечь кровь", шагнул к кровати, вдруг побагровел, захрипел и рухнул на ковер, как подкошенный! Апоплексический удар!

Я визжала так, что сбежался весь дом, но лекарь лишь развел руками. Аннет, я вдова! Самая молодая, самая богатая вдова во всей Империи! Ты бы видела, как перекосило лица его алчных племянников, когда вскрыли завещание — всё состояние, всё до последней копейки и бриллианта перешло ко мне, как к законной супруге! Я теперь полноправная хозяйка Кузьминок. Я выгнала его управляющего, приказала заколотить этот жуткий подвал и распустила его театральных девок на все четыре стороны (выдав каждой по золотому, я же не изверг!).

Здесь невероятно красиво! Умоляю, приезжай ко мне погостить. Я пошлю тебе навстречу лучших лошадей. Мы будем пить шампанское, примерять мои новые, сказочные сапфиры и смеяться! Жду тебя, твоя навеки любящая графиня Амалия Голицына».

Я опустила письмо на колени и разразилась истерическим, нервным смехом. Слезы выступили на глазах. Старый садист, Кощей, погубивший стольких женщин, подавился собственной похотью. И Амалия, эта трусоватая, предавшая меня птичка, сорвала самый крупный джекпот в истории восемнадцатого века.

— Ваше Сиятельство? Дурные вести? — испуганно пискнула Прасковья.

— Самые лучшие, Прасковья, — я смахнула слезы, чувствуя, как с плеч свалилась огромная тяжесть. На моих руках не было ничьей крови. Девочка спаслась сама. Вернее, ее спасло слабое сердце старого греховодника. — Готовь мое самое строгое платье. Мне предстоит разговор с Государыней.

Получить разрешение у Екатерины Великой оказалось на удивление легко.

Императрица приняла меня в своем малом кабинете. Выслушав мою просьбу навестить «безутешную» вдову, она отложила перо и долго, изучающе смотрела на меня своими пронзительными синими глазами. А затем уголки ее губ дрогнули в усмешке.

— Судьба благоволит этой пустышке Строгановой, — произнесла Екатерина, покачав головой. — Надо же, какой конфуз. Старый дурак не рассчитал свои силы. Весь двор гудит, половина Сената злорадствует, а алчные родственники обивают пороги судов. Что ж, поезжай, Аннушка. Проветрись. Посмотри, как твоя подруга справляется с внезапно свалившимся на нее золотым бременем. Но помни: через три недели я жду тебя обратно. Ты нужна мне здесь.

В ее последней фразе прозвучал металл. Я почтительно склонилась, прекрасно понимая намек: моя роль шпионки Потёмкина и фаворитки Императрицы никуда не делась. Я лишь получила короткий отпуск.

Путешествие из Петербурга в подмосковные владения Голицыных оказалось сущим адом.

Моя московская память услужливо подкидывала картинки комфортабельных «Сапсанов» и мягких кресел самолета, пока мое тело восемнадцатого века отбивало все бока в роскошной, но абсолютно не приспособленной для русской весны карете.

Стоял конец апреля. Знаменитая русская распутица вступила в свои права. Дороги превратились в непролазное, чавкающее месиво из грязи, талого снега и прошлогодней хвои. Наша тяжелая карета то и дело вязла по самые оси. Извозчики ругались на чем свет стоит, хлестали выбивающихся из сил лошадей, а мне и моим горничным порой приходилось сидеть, вцепившись в кожаные ремни, пока карета кренилась под угрожающим углом.

Пейзажи за окном навевали тоску: покосившиеся крестьянские избы, черные, голые поля, хмурое небо. Я куталась в теплую шаль, согревая ледяные пальцы о горячий кирпич, который Прасковья заботливо меняла на постоялых дворах, и думала об Александре.

Где он сейчас? В таких же снегах, в такой же грязи? Как он переносит ссылку? От мыслей о Ледяном графе сердце привычно сжималось от тоски.

Но на пятый день пути этот кошмар закончился. Мы въехали в кованые ворота имения Голицыных.

Масштаб поражал воображение. Это была не просто усадьба — это был настоящий дворец в итальянском стиле, окруженный огромным парком с каскадными прудами, которые только-только начали освобождаться ото льда. Белоснежные колонны, мраморные статуи, бесконечные аллеи и сотни, сотни вышколенных слуг в изумрудных ливреях.

Едва карета остановилась у парадного крыльца, как двери распахнулись.

— Аннет! — раздался радостный визг.

По мраморным ступеням ко мне сбежала Амалия.

Я замерла, не веря своим глазам. От той изможденной, бледной тени, которая рыдала на моем ковре, умоляя о подушке для имитации беременности, не осталось и следа.

Передо мной стояла роскошная, цветущая женщина. Она заметно поправилась — щеки налились здоровым, сочным румянцем, фигура приобрела соблазнительные, мягкие формы, которые едва сдерживал корсет. Траур она соблюдала весьма условно: на ней было невероятно элегантное платье из темно-лилового бархата с изящной черной кружевной отделкой, которое кричало о богатстве громче, чем любые бриллианты.

Она бросилась мне на шею, обдав ароматом дорогих французских духов, и расцеловала в обе щеки.

— Ты приехала! Наконец-то! Я уже велела затопить лучшие гостевые покои и приготовить трюфели! — щебетала Амалия, увлекая меня за собой в дом. — Ты так побледнела с дороги, бедная моя! Ничего, здесь мы тебя откормим! У меня теперь лучший повар, я выписала его прямо из Парижа!

Внутри усадьба ослепляла золотом, хрусталем и лепниной. Амалия порхала по залам, как истинная хозяйка, отдавая приказы направо и налево. Слуги кланялись ей в пояс, ловя каждое слово молодой вдовы с подобострастным благоговением.

Вечером, когда мы остались вдвоем в ее роскошном будуаре, распивая коллекционное шампанское из хрустальных бокалов, Амалия, скинув туфельки, забралась с ногами на софу.

— Знаешь, Аннет, — она задумчиво покрутила бокал, глядя на игру пузырьков. Ее глаза хитро блеснули. — Когда он упал и захрипел… я ведь даже не сразу позвала на помощь. Я стояла и смотрела, как он синеет. И в тот момент я поняла: Бог есть. И он явно на моей стороне.

Она весело рассмеялась — сытым, довольным смехом женщины, которая получила от этой жизни всё.

Я смотрела на нее, попивая шампанское, и понимала: дворцовая клетка навсегда изменила нас обеих. Амалия научилась быть циничной хозяйкой своего богатства. А я… я научилась ждать и плести интриги. И моя главная игра по возвращении в Петербург была еще впереди.