глава двадцать четвертая

Глава 24. Изумрудный взгляд и парижские тайны

Весна в подмосковных Кузьминках вступала в свои права с поистине русской безудержностью. Снег таял стремительно, превращая роскошный французский парк Голицыных в сеть бурлящих ручьев, а подъездные аллеи — в непролазное грязевое месиво. Мы с Амалией проводили дни в лености и неге, примеряя наряды, читая романы и наслаждаясь абсолютной, звенящей свободой, которую даровало ей вдовство. Я почти физически чувствовала, как восстанавливаются мои растрепанные нервы.

Идиллию нарушил грохот тяжелой дорожной кареты, раздавшийся однажды утром.

Мы сидели в малой гостиной за утренним шоколадом, когда двери распахнулись, и мажордом, с трудом скрывая изумление, доложил: — Граф Николай Строганов-с! Только что из Парижа изволили прибыть!

Амалия радостно взвизгнула, едва не опрокинув чашку с шоколадом. — Николя! Мой любимый кузен!

В гостиную стремительным шагом вошел мужчина. И первое, что бросилось мне в глаза, — это вопиющий, невероятный контраст между окружающей нас весенней распутицей и его безупречным видом. На нем был дорожный, но дьявольски элегантный сюртук из темно-синего английского сукна. Белоснежное кружево жабо не помялось, а волосы, не тронутые пудрой, были перехвачены щегольской бархатной лентой. От него веяло ароматом дорогого французского парфюма с нотками сандала и бергамота, который мгновенно вытеснил из комнаты запах горячего шоколада.

Но самым поразительным в его лице были глаза. Яркие, пронзительно-зеленые, как два идеально ограненных изумруда. В них плясали смешинки, ум и та самая непревзойденная светская наглость, которая либо безмерно раздражает, либо мгновенно покоряет.

— Кузина! — он с театральным вздохом опустился на одно колено перед Амалией и поцеловал ее руку. — Ты расцвела, как майская роза на могиле ненавистного супруга! Вдовство тебе к лицу.

— Ах ты, негодник! — Амалия со смехом ударила его веером по плечу. — Встань сейчас же! Откуда ты взялся? Я думала, ты пропадаешь в Версале!

Николай легко поднялся, и его изумрудный взгляд немедленно скрестился с моим. Он замер. Ироничная улыбка на его губах сменилась выражением искреннего, глубокого восхищения.

— Я пропадал в Версале ровно до тех пор, пока не осознал, что главные сокровища Европы скрыты в подмосковных снегах, — бархатным голосом произнес он, не отрывая от меня глаз. — Амалия, ты не представишь мне эту богиню?

— Это моя ближайшая подруга, княжна Анна Одоевская, любимая фрейлина Ее Величества, — с гордостью произнесла Амалия. — Аннет, это мой несносный кузен Николя. Он мот, дуэлянт и самый обаятельный лжец в Петербурге.

Николай подошел ко мне и склонился в безупречном поклоне. Когда его теплые, сухие губы коснулись моей руки сквозь тонкий шелк митенки, я почувствовала легкий, волнующий трепет.

— Ваше Сиятельство, — его голос понизился на октаву. — Сплетни о вашей красоте дошли даже до берегов Сены. Но они и наполовину не передают истины. Фиалки ваших глаз способны затмить бриллианты французской короны.

— Оставьте ваши французские комплименты для парижских кокеток, граф, — я с легкой усмешкой забрала свою руку, хотя его внимание было мне приятно. В моем прошлом мире таких мужчин называли харизматичными плейбоями. — Мы здесь, в русской глуши, предпочитаем суровую правду.

Николай расхохотался — открыто, звонко и совершенно искренне.

— Правду? Извольте! Правда в том, княжна, что дороги в нашем любезном отечестве — это изощренная пытка, придуманная дьяволом! — он всплеснул руками, поворачиваясь к Амалии. — Кузина, пока я доехал от Петербурга до твоих Кузьминок, мою карету пришлось вытаскивать из грязи трижды! В последний раз грязь доходила до брюха лошадям. Я клял всё на свете! В Европе вы садитесь в экипаж и с комфортом читаете Вольтера до самого Лиона. А здесь? Здесь нужно молиться, чтобы не утонуть в луже посреди тракта!

Амалия рассмеялась, веля слугам подать графу завтрак и вино.

Утолив первый голод, Николай откинулся на спинку кресла, изящно скрестив длинные ноги, и перешел к главной цели своего визита. Он сделал это с такой обезоруживающей, наглой грацией, что на него невозможно было злиться.

— Амалия, душа моя. Ты теперь сказочно богата, — он покрутил в пальцах хрустальный бокал. — Старый Голицын лопнул, оставив тебе золотые горы. А твой любимый кузен, напротив, потерпел сокрушительное фиаско.

— Карты? — Амалия скептически приподняла бровь.

— Карты, женщины и непреодолимая тяга к роскоши, — честно признался граф, прижав руку к сердцу. Его изумрудные глаза смотрели на кузину с мольбой провинившегося, но чертовски обаятельного мальчишки. — В Париже кредиторы грозились спустить меня с лестницы. В Петербурге меня ждут неоплаченные счета от портных. Спаси честь семьи, кузина! Одолжи мне десять тысяч рублей. Клянусь, я верну всё до копейки, как только выиграю у Орлова его арабского скакуна!

Амалия, которая месяц назад тряслась от страха перед бедностью, теперь лишь снисходительно вздохнула.

— Ты неисправим, Николя. Я дам тебе денег. Но при одном условии — ты останешься гостить у нас хотя бы на неделю. Нам с Аннет отчаянно скучно.

— Скучать в моем обществе вам не придется, клянусь шпагой! — просиял граф.

И он сдержал слово.

С появлением Николая Строганова усадьба Голицыных словно ожила. Этот блестящий аристократ привез с собой ветер дальних странствий, легкость и ту самую искрящуюся светскую беседу, по которой я незаметно для себя соскучилась. Он не был похож на тяжелого, подавляющего Потёмкина. Он не был похож на опасного, сотканного из льда и пламени Александра Куракина. Николай был подобен шампанскому — легкий, пьянящий и бьющий в голову.

Вечерами, когда мы собирались в гостиной у камина, он превращался в непревзойденного рассказчика. Я, объездившая в прошлой жизни полмира, слушала его с замиранием сердца, ведь он описывал ту Европу, которую я могла видеть лишь на старинных гравюрах.

Его рассказы напоминали театральные зарисовки:

О Версале:Он с иронией описывал роскошь французского двора, невероятные, громоздкие прически Марии Антуанетты, в которых прятались механические птички, и атмосферу бесконечного праздника, за которым уже чувствовалось дыхание надвигающейся бури.О Берлине:Николай со смехом рассказывал о суровых прусских порядках короля Фридриха.«Представьте себе, княжна Анна, город, где солдаты маршируют с точностью часового механизма, а философы спорят до хрипоты в прокуренных трактирах. Там нет нашей русской широты души, но есть пугающий, стальной порядок».Об Италии:Когда он говорил о Венеции, его голос становился бархатным. Он описывал карнавалы, черные лакированные гондолы, скользящие по каналам в тумане, и обжигающее солнце Тосканы.

В один из таких вечеров Амалия, утомленная долгим днем, рано ушла к себе. Мы с Николаем остались вдвоем у камина.

В комнате царил мягкий полумрак. Граф сидел напротив меня, свет пламени отражался в его невероятных, изумрудных глазах. Он смотрел на меня не отрываясь, и в его взгляде больше не было светской насмешки.

— Вы необычная женщина, Анна, — тихо произнес он, подавшись вперед. — Я повидал многих красавиц в Европе. Блистательных, умных, коварных. Но в вас есть какая-то тайна. Вы слушаете мои рассказы не с детским восторгом провинциалки, а с… узнаванием. Словно вы сами бродили по площадям Рима или пили вино в парижских бистро.

Я едва не вздрогнула. Его проницательность была пугающей, но она не несла в себе угрозы.

— Вы слишком много фантазируете, граф, — я попыталась отшутиться, отводя взгляд на огонь. — Мои путешествия ограничиваются книгами в библиотеке Зимнего дворца.

— Книги не дают глазам такого холодного, взрослого блеска, — Николай мягко накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей. — Я знаю, что за вами тянется шлейф интриг. Я слышал о вашем чудесном исцелении, о вашей отмененной свадьбе с Голицыным… и о графе Куракине.

Имя Александра резануло по сердцу, как осколок стекла. Я инстинктивно попыталась вырвать руку, но Николай удержал ее, поглаживая мои пальцы большим пальцем.

— Не прячьтесь, Анна. Я не враг. И я не собираюсь читать вам мораль, — его изумрудные глаза смотрели в самую мою душу, предлагая утешение и нечто большее. — Вы замерзли в этом жестоком петербургском мире. Вы играете по их правилам, выживаете. Но вы слишком молоды и слишком прекрасны, чтобы хоронить себя в ожидании опального фаворита. Позвольте мне стать вашим другом. Или… кем-то более близким.

Его близость кружила голову. Николай Строганов вызывал во мне глубокую, искреннюю симпатию. Он был умен, он не давил, он предлагал мне легкость и забытье, в которых я так отчаянно нуждалась после всех пережитых кошмаров. В моем прошлом мире такой роман на курорте считался бы идеальным способом залечить душевные раны.

Я смотрела в его глаза, цвета весенней листвы, и чувствовала, как внутри меня борется тоска по Ледяному графу и желание снова почувствовать себя беззаботной, желанной женщиной.

— Николай… — прошептала я, чувствуя, как его лицо медленно приближается к моему. От него пахло сандалом и французским вином, и этот запах обещал страсть, лишенную дворцовых интриг и смертельных опасностей.

Я не отстранилась. И когда его губы накрыли мои — мягко, но уверенно, — я закрыла глаза, позволяя себе на одно короткое мгновение забыть обо всем на свете.