глава пятьдесят третья

Глава 52. Елизаветинские тени и драгунский марш

Понимая, что в Петербурге Амалии с каждым днем будет всё труднее скрывать свой растущий живот от зорких глаз Тайной канцелярии и ядовитых сплетниц Зимнего дворца, я приняла решение действовать. Я испросила у Императрицы краткосрочный отпуск, сославшись на необходимость помочь подруге уладить сложные дела покойного супруга. Екатерина, погруженная в заботы о государственных делах и недовольство Завадовским, легко отпустила меня, велев возвращаться, как только вдова придет в себя.

Мы спешно уехали в подмосковное поместье Голицыных.

Ах, сколько воспоминаний нахлынуло на меня, едва тяжелая дорожная карета миновала кованые ворота и покатила по заснеженной аллее! Если б я тогда не упиралась,вышла бы за старого Голицына...Как бы все повернулось? А наши ночи с Николаем,здесь,в этом доме.От воспоминаний кровь прилила к моему лицу... А теперь этот огромный, мрачный замок принадлежал Амалии. Кощей покоился в сырой земле, а его колоссальные богатства теперь служили ей щитом. Лишь легкий, едва уловимый призрак прошлого, казалось, испуганно прятался в темных углах анфилад.

Вскоре в поместье прибыла мать Амалии — вдовствующая графиня Строганова.

К моему огромному облегчению, она оказалась вовсе не похожа на строгих, набожных матрон екатерининского времени. Это была невероятно веселая, живая и позитивная дама, сохранившая в свои почтенные лета девичью легкость, безупречный вкус и острый язычок. Узнав о «грехе» дочери на версальском маскараде, она не стала падать в обморок, призывать к ответу французскую корону или грозить монастырем. Графиня лишь звонко рассмеялась, обозвала Амалию глупой развратницей и тут же велела слугам откупорить бутылку старого бургундского вина.

Между нами мгновенно возникло удивительное взаимопонимание. Ночи напролет мы втроем сидели у пылающего камина, пили терпкое вино и говорили обо всем на свете.

Старая графиня с упоением вспоминала свою бурную молодость, прошедшую при дворе императрицы Елизаветы Петровны.

— Ах, Аннушка, дорогая моя, — пригубливая вино и хитро щурясь, говорила графиня Строганова. — Нынешний двор при Екатерине Алексеевне — это сплошная политика, философия, сухие немецкие расчеты да энциклопедии. Все только и думают о Вольтере да о новых законах. Скука! А при нашей Елизавете… при Веселой царице мы думали только о любви, нарядах и балах! Мы меняли по три платья за вечер, танцевали до упаду, а кавалеры стрелялись под нашими окнами из-за одного павшего взгляда. Я ведь тоже была фрейлиной двора, и уж поверь старой грешнице, мы знали толк в настоящих безумствах!

Слушая ее вкрадчивые, полные пикантных подробностей рассказы о тайных рандеву, шелках и безудержной роскоши минувшей эпохи, я впервые за долгое время по-настоящему расслабилась. Графиня окружила дочь такой заботой и материнским теплом, что черная депрессия Амалии начала медленно отступать. Токсикоз утих, на щеках подруги снова заиграл здоровый румянец, и я поняла, что моя миссия здесь окончена. Оставив Амалию на надежное попечение маменьки, я выехала обратно в Петербург.

Столица встретила меня колючим декабрьским ветром и новой, совершенно неожиданной бурей в сердце.

На одном из первых же закрытых приемов в Зимнем дворце я буквально застыла на месте, едва переступив порог залы. Из толпы гвардейцев мне навстречу выступил мужчина, при виде которого всё мое тело сладко и болезненно заныло, откликаясь на предательскую память прошлых ласк.

Николай Строганов.

Он разительно изменился с нашей последней встречи в Кузьминках. Больше не было того легкомысленного, щеголеватого парижского повесы и игрока. Передо мной стоял суровый, возмужавший военный в великолепном, расшитом золотом мундире полковника драгунского полка. В его плечах появилась тяжелая, уверенная стать, а для пущей солидности Николай отрастил густые усы. Они делали его лицо невероятно мужественным, хищным и властным. Но главным оставались его глаза — изумрудные, пронзительные, в которых больше не было ленивой насмешки. Там горел опасный, голодный огонь.

Нам не нужны были слова. Один короткий, обжигающий взгляд — и все светские условности полетели к черту. Тем же вечером, запутав следы для императорских шпионов, я оказалась в огромном, погруженном в полумрак особняке Строгановых.

Это была ночь абсолютного, неистового безумия. Весть о парижском бастарде Александра Куракина сделала меня безжалостной, а долгая разлука превратила Николая в яростного зверя. Он впивался в мои губы, его новые усы кололи мою кожу, вызывая сладкую дрожь, а сильные руки полковника сжимали мое тело с такой силой, словно он пытался заживо выжечь во мне любые воспоминания о других мужчинах. Я отдавала ему всю свою злость, всю свою обиду на этот мир, царапая его спину и полностью растворяясь в его жестких, требовательных ласках. Память тела не лгала — Николай Строганов умел дарить такое наслаждение, перед которым меркли любые дворцовые интриги.

Но рассвет принес холодное и горькое протрезвление.

Наутро, когда тусклое зимнее солнце едва коснулось заиндевевших окон огромной спальни, Николай уже стоял у кровати. Он был полностью одет, застегивая серебряные пуговицы своего строгого драгунского мундира. На его лице лежала тень суровой, чисто военной решимости.

Он присел на край постели, бережно убирая растрепанную прядь с моего лба, и коснулся губами моих пальцев.

— Нам пора прощаться, Анна, — тихо, но твердо произнес он. — Мой отпуск окончен. Этим утром я уезжаю на юг, в Молдавию. Мой полк уже снялся с мест и переведен туда на зимние квартиры.

Я приподнялась на шелковых простынях, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия.

— В Молдавию? Так далеко? — спросила я.

Николай посмотрел на меня своими изумрудными глазами, и в них промелькнула мрачная, стальная искра.

— На южных границах неспокойно, Анна. Султан не смирился с нашими успехами, а Потёмкин жаждет окончательно закрепить за Россией новые земли. Весной, едва вскроются реки, все ожидают большую, кровопролитную войну с турками. Мне предстоит вести моих драгун в бой. Обещай, что будешь осторожна здесь, в Петербурге, пока я буду там, под пулями.

Он резко поднялся, накинул тяжелую шинель и вышел из спальни, звеня шпорами по паркету. Через минуту за окном послышался, а затем затих стук копыт его коня.

Я осталась лежать в пустой, остывающей постели, глядя на замерзшее стекло. Колеса имперской машины крутились всё быстрее, унося мужчин моей жизни на порог войны и оставляя меня одну плести интриги на шахматной доске замерзающего, безжалостного Петербурга.