глава пятьдесят пятая

Глава 55. В глаза шпионке

Мое затянувшееся гостеприимство в Гатчине с каждым днем всё сильнее действовало на нервы цесаревичу. Павел Петрович терпел мое присутствие исключительно ради спокойствия своей беременной супруги, но его сдерживаемая ярость копилась, как порох в закрытой бочке. Я спиной чувствовала его испепеляющий, подозрительный взгляд всякий раз, когда мы пересекались в мрачных коридорах замка.

Развязка наступила тихим, морозным вечером, когда великая княгиня Мария Федоровна, утомленная тяжелым днем, рано удалилась в свои покои отдыхать. Я возвращалась в выделенную мне гостевую комнату, когда из полумрака арочного перехода, чеканя шаг, навстречу мне вышла невысокая фигура в неизменном прусском мундире.

Адъютантов с ним не было. Павел был один. Его бледное лицо с курносым носом в неверном свете настенных свечей казалось уродливой восковой маской, а водянистые глаза горели фанатичным, злым огнем.

Я замерла и поспешно опустилась в безупречный, глубокий реверанс, смиренно склонив голову.

— Ваше Императорское Высочество…

— Полноте кривляться, Одоевская! — резко перебил он меня. Голос цесаревича сорвался на звенящий, лающий фальцет. Он сделал шаг вперед, почти вплотную приближаясь ко мне, и со стуком опустил свою тяжелую трость на каменный пол. — Довольно! Мое терпение исчерпано. Вы заполонили собой весь этот дом. Моя жена шагу без вас ступить не может, шепчется с вами по углам, пьет ваши зелья… Вы пролезли к ней в душу, как змея! Я знаю, зачем вы здесь. Вы — шпионка!

Слово хлестнуло по стенам гулким эхом. Павел вытаращил глаза, всматриваясь в мое лицо, пытаясь разглядеть в нем страх или замешательство.

Внутри у меня на мгновение оборвалось сердце. Он назвал вещи своими именами, без обиняков и светского политеса. Это был прямой вызов. Но я, Алиса из двадцать первого века, уже научилась у Екатерины Великой держать удар. Я медленно выпрямилась, расправила плечи и посмотрела на разгневанного принца взглядом, полным кроткого, оскорбленного достоинства.

— Вы несправедливы ко мне, мой принц, — тихо, с безупречной мягкостью произнесла я на французском, прижимая руку к груди. — Мое сердце чисто. Я — ваша верная подданная. И всё, что я делаю — лишь служу Ее Высочеству, оберегая ее покой в это хрупкое для нее время.

— Подданная?! — Павел издал короткий, яростный смешок, и его лицо пошло уродливыми красными пятнами. Он замахнулся тростью, указывая ею прямо мне в грудь. — Ты верна только одноглазому Потёмкину, не лги мне! Я насквозь вижу всю вашу петербургскую камарилью! Вы со Светлейшим спите и видите, как бы разрушить мою жизнь, окружить меня соглядатаями и докладывать моей матушке о каждом моем шаге на плацу!

Он тяжело, прерывисто дышал, и в его глазах, помимо злобы, я вдруг увидела глубокую, застарелую обиду одинокого, затравленного ребенка, которым он, по сути, и оставался всю жизнь под своим жестким мундиром. Его затрясло от нахлынувших эмоций.

— Из-за тебя… из-за твоих интриг мой единственный друг, Александр Куракин, мучается в ссылке в Париже! — с непередаваемой горечью и злостью выплюнул цесаревич, делая еще шаг, так что я почувствовала запах его пудры. — Он заступался за тебя, он пытался спасти тебя от Голицына, а ты использовала его! Ты разбила ему сердце, растоптала его преданность, и теперь из-за тебя умнейший человек Империи оторван от меня и прозябает на чужбине!

При упоминании имени Куракина внутри меня что-то горько и болезненно екнуло, но тут же на смену боли пришел холодный, циничный московский цинизм.

«Мучается в ссылке?»— мысленно усмехнулась я, вспоминая недавнее письмо Амалии.

Перед моими глазами встал образ «Бриллиантового князя», который усыпал свой костюм алмазами, как индийский раджа, блистал в залах Версаля, крутил романы и вовсю нянчил бастарда, рожденного его крепостной наложницей, выбивая для него баронский титул в Вене. Да уж, «мученик» мирового масштаба. Пока я здесь торговала телом и душой, спасая его шкуру, мой Ледяной граф прекрасно обустроил свое парижское гнездышко.

Но Павлу об этом знать было не обязательно. Для него Александр оставался идеализированным другом детства, невинной жертвой потёмкинских интриг.

Я опустила глаза, делая вид, что слова о Куракине ранили меня в самое сердце, и мой голос задрожал от притворных (и каплей настоящих) слез:

— Князь Куракин сам выбрал свой путь, Ваше Высочество… А я лишь пытаюсь выжить в том водовороте, куда меня бросила судьба. Если моя помощь великой княгине кажется вам шпионажем — воля ваша. Но я никогда не желала вам зла.

Павел сурово сжал губы, его челюсти заходили ходуном. Мое напускное смирение немного сбило его с толку, но не уменьшило его подозрений. Он резко развернулся на каблуках, шпоры зловеще звякнули по камню.

— Я не верю ни единому твоему слову, Одоевская, — процедил он через плечо, уходя в темноту коридора. — Помни: Гатчина — это не Зимний дворец. Здесь мои законы. И если я поймаю тебя на горячем… тебя не спасет ни Потёмкин, ни сама Императрица.

Он исчез за поворотом, а я осталась стоять в холодном полумраке, чувствуя, как пальцы леденеют от осознания того, насколько близко подобралась опасность. Маски были сброшены. Наследник престола знал, кто я. И теперь мне нужно было действовать еще тоньше, еще безжалостнее, потому что любая моя ошибка в этих гатчинских стенах могла стать последней.