глава пятьдесят шестая

Глава 56. Рождение наследника и тихая гавань

Наперекор ледяным гатчинским ветрам, непрекращающемуся грохоту барабанов по утрам и постоянному скрытому недовольству Павла Петровича, я оставалась в замке. Оставить Марию Федоровну в такой момент я просто не могла. Для нее я стала единственным островком нормальности, доверенным лицом и живым щитом от безумных вспышек гнева ее супруга.

Зима принесла долгожданное и великое событие. В один из морозных декабрьских дней Гатчинский замок огласился криками роженицы. Роды были тяжелыми, долгими, я сама держала великую княгиню за руку, вытирая холодный пот с ее лба и шепча немецкие слова утешения, пока цесаревич Павел нервно мерил шагами коридор, поминутно стуча тростью о каменные плиты.

Когда под сводами покоев раздался первый, пронзительный детский плач, повисшая тишина взорвалась облегчением. Жена цесаревича родила прекрасного, здорового мальчика. Младенца нарекли Александром — в будущем этому первенцу предстоит взойти на престол и войти в историю как императору Александру I.

Императрица Екатерина II, едва получив известие из Гатчины, пришла в неописуемый восторг. Наследник! Мужской щит династии, продолжение рода, великая надежда империи! Государыня буквально завалила свою сноху роскошными подарками: в Гатчину один за другим отправлялись тяжелые сундуки с брюссельскими кружевами, бриллиантовые гарнитуры тончайшей работы, золотая посуда и новые указы о пожаловании богатых земель. Екатерина сразу же окружила внука особым вниманием, строя грандиозные планы на его будущее воспитание.

Моя миссия в военизированном королевстве Павла была исполнена безупречно. Попрощавшись с сияющей Марией Федоровной, которая со слезами на глазах благодарила меня за помощь, я наконец покинула Гатчину.

Возвращение в Зимний дворец после нескольких месяцев гатчинской казарменной дисциплины показалось мне выходом из темного погреба на ослепительный свет. Столица шумно и пышно праздновала рождение великого князя. Снова позолота анфилад, шелест шелков, смех фрейлин и пьянящий запах праздника.

И на первом же торжественном приеме, едва я переступила порог парадной залы, моя маска безупречной, холодной княжны Одоевской едва не дала трещину.

У огромного окна, в строгом и элегантном мундире, стоял он. Лорд Джеймс Гаррис.

Англичанин заметил меня мгновенно. Его всегда печальные, сдержанные серые глаза вспыхнули таким ярким, живым огнем, что это заметили бы даже слепые. Дипломатическая чопорность, которую он так тщательно выковывал годами, дала сбой — Джеймс просто не мог скрыть своей безграничной, безумной радости. Он сделал шаг навстречу, нарушая все правила этикета, и его дыхание слегка сбилось.

— Анна… Боже мой, Анна, вы вернулись, — прошептал он по-французски, беря мою руку в перчатке и прижимая ее к своим губам дольше, чем позволяли приличия.

— Я скучала по петербургским балам, милорд, — ответила я с легкой улыбкой, но мои пальцы невольно дрогнули в его ладони.

Когда зазвучали первые аккорды медленного вальса, Джеймс увлек меня в круг танцующих. Мы кружились под сверкающими люстрами Зимнего дворца, среди сотен глаз, но для нас мир сузился до размеров этой бальной доски. Ведя меня в танце безупречно и бережно, Джеймс наклонялся к самому моему уху, и его голос, лишенный малейшей дипломатической фальши, дрожал от накопившихся чувств.

— Это были самые ужасные месяцы в моей жизни, Анна, — тихо говорил он, крепче сжимая мою талию. — Без вас этот город казался мне ледяным склепом. Лондонские инструкции, отчеты, министерские приемы — всё потеряло смысл. Я задыхался в этой разлуке. Скажите, что вы тоже думали о обо мне…

— Каждый день, Джеймс. Каждый день в Гатчине я вспоминала наши беседы, — ответила я, и это была чистая, обнаженная правда. После предательства Куракина, о котором я узнала из писем Амалии, именно этот печальный английский лорд стал моей единственной душевной зацепкой, человеком, чья преданность и нежность были настоящими, а не придуманными.

Глубокой ночью, когда бал отгремел, мы оказались в моих покоях. В камине весело трещали дрова, отбрасывая пляшущие тени на шелковые обои спальни.

Но в эту ночь всё было совершенно иначе.

Раньше, сгорая от обиды на весь мир и пытаясь заглушить боль от парижских известий об Александре, я брала дело любви в свои руки с пугающей смелостью, напором и дикой страстью. Я использовала тело Джеймса как щит и оружие, подчиняя его себе. Но теперь, когда буря внутри меня утихла, оставив лишь вдумчивое понимание реальности, мне больше не нужно было воевать. Мне нужно было спасение.

Я позволила Джеймсу самому снять с меня тяжелое парадное платье. Мои движения были медленными, лишенными прежнего вызывающего вызова. Впервые за всё время нашего романа я была удивительно скромна и трепетно нежна, полностью отдаваясь его воле.

Когда мы оказались на шелковых простынях, я не пыталась доминировать или диктовать свой ритм. Я укрылась в его сильных, теплых руках, как испуганная птица прячется от бури. Я принимала его поцелуи — медленные, полные благоговения и трепета — с тихим, покорным вздохом. Моя нежность, сменившая прежний яростный огонь, ошеломила Джеймса сильнее, чем любая из моих прошлых смелых выходок. Он ласкал меня так бережно, словно боялся, что я снова исчезну в туманах Гатчины, шептал бессвязные, горячие признания на английском, а я лишь крепче прижималась к его груди, чувствуя, как лед вокруг моего сердца начинает медленно, каплей за каплей, таять.

Это не была игра шпионки и дипломата. В эту ночь нежности я, Алиса из двадцать первого века, просто позволила себе быть слабой женщиной, нашедшей свою тихую, надежную гавань в руках мужчины, который любил меня по-настоящему. И пусть завтра шахматная доска Империи снова придет в движение, эту ночь нежности у меня не мог отнять никто.