Глава 12

— Ах ты ж… моя прелесть! — зачарованно вырвалось, пока я разглядывала синий бархат тента, художественного плетения корзину, ручку с деревянной накладкой и колеса со спицами наподобие велосипедных.

Не то, чтобы бархат — практично, но… хотелось пищать от радости и прыгать до потолка!

— Александр Михайлович, дорогой! Как, откуда это у вас?! – быстро подошла я к Горчакову, замершему в дверях гостиной: — Простите… и здравствуйте! Очень рада видеть вас… безумно рада вам, — протянула я мужчине обе руки, подавив порыв кинуться к нему на шею.

Мягко пожав их, он пожал плечами, улыбаясь: — Полагал, это вы мне расскажете – откуда. Внутри имеется пакет документов, думаю, что и объяснения все там. Знаю лишь, что посылка из Пруссии и для вас, Таисия Алексеевна.

— Из Пруссии… я патентовала изготовление детского экипажа. И, кажется, догадываюсь...

Костя... Костя, Костенька... улыбалась я, как дура.

— Изготовление патентовать невозможно, патентовали вы идею, изобразив ее пример, теперь же следует патентовать сам предмет в том виде, как он есть.

— То есть, если в патентном бюро кто-то оказался бы нечист помыслами… — додумывала я.

— Он мог бы воспользоваться вашими чертежами, чтобы патентовать совершенствования. Надумаете сделать изменения, следует взять патент и на них.

— Понимаю. А я ведь еще кое-какие чертежи необдуманно… впрочем, благодарю вас! – крепко пожав, потрясла я его руку, — Отобедаете со мной? У нас сегодня свинина, тушеная на немецкий манер с кислой белокочанной капустой.

— С удовольствием. И на крестника взглянул бы.

Дальше я дала распоряжение Эльзе и пригласила гостя прогуляться в саду, пока накрывают стол.

— Будем мешать здесь.

— Простите за этот вопрос, но почему такая… почти аскеза, Таисия Алексеевна? – когда мы вышли, указал князь взглядом на дом.

— Зимой здесь тепло — почти и не топим, разве от сырости. Наверное, маменькина немецкая практичность все-таки во мне есть, да и… простой дом не вызовет зависти и агрессии толпы в случае чего. Как вы полагаете обстановку в Вюртемберге? Есть ли зачатки революционных настроений?

Горчаков помолчал, глядя на меня с нечитаемым выражением... но потом кивнул с улыбкой:

— Простите, что редко навещаю, почти и забыл уже, как неожиданны ваши мысли. Некоторое напряжение существует, Таисия Алексеевна, но оно всегда возникает во время государственных трудностей. Либералы под началом некоего Фридриха Ремера и сейчас используют его, как аргумент против консервативной, по сути своей, политики короля, — медленно шли мы по дорожке к каретному сараю, в котором громко возился сейчас Ганс – ворошил под крышей сено.

Настороженно замерев вначале, но определив потом природу звука, Горчаков опять расслабился и, предложив руку, повел меня обратно – теперь уже в сторону дома.

— А из Франции не было вестей? Муж пишет кратко и, боюсь, приукрашивает… я всерьез боюсь очередной революции, — призналась я.

— И зря, ничего ее не предполагает.

— Напрасно вы так думаете, — стал мой голос напряженным. Бесило, что приходится снова действовать вот так — намеками, догадками. Когда-нибудь он поймет, что я была права, да что толку-то? Хотя... толку, если даже поймет сейчас? От нас ничего не зависит.

— Уже развивается финансовый кризис, за которым всегда следует некая… депрессия с целым набором неприятных последствий, Александр Михайлович. Особенно сильно это ударит как раз по большим государствам, в том числе Франции, где революция у людей в крови. Хорошо, что наш король предпринял меры, чтобы сгладить причины для нее в своей стране, — расстроенно заключила я, понимая, что – бесполезно. Всегда убедительны только начальство и факты.

— Вы о прошлой угрозе голода? – кивнул с пониманием мужчина, — но у Его величества был опыт по этой части и значительный. В апреле 16 года, в год его коронации произошло извержение вулкана в Голландской Вест-Индии, что привело к тому, что весной и летом в Европах не было ни одного места, где не бушевали бы штормы, не шли дожди или град. Этот год называют «год без лета», первый снег в Вюртемберге выпал в октябре и лежал всю зиму, что удивительно для этих мест — согласитесь… Вследствие этого везде случился неурожай, а зимой ожидаемо разразился голод. Чтобы облегчить его, королем был установлен предел цен на продукты, запрещен их вывоз и ввезено большое количество зерна… введена общая бережливость. Голод удалось преодолеть благодаря королю и королеве, их политика была направлена на улучшение положения всех слоев общества. Ничего удивительного, если те же меры он повторил прошлой осенью. Странно другое — что его примеру последовали не все.

Я остановилась, потрясенно глядя на него… твою ж мать!

— Что такое, Таисия Алексеевна? – стал обеспокоенным мужской голос. С вопросом всматриваясь в мои глаза, Горчаков поправил указательным пальцем круглые очки, делающие его трогательным и почти беспомощным на вид. Обманчивое впечатление… А я – дура.

— Я-а… полагала, что это к моим советам король прислушался, — крушило меня разочарованием, — дело в том, что я-а… — отчаянно мотнула я головой, — и еще в разговоре с ним я как-то обозначила свое отношение к объединению Германий, как категорически отрицательное.

— Имеете право на свое мнение, но, видите ли… В октябре 20 года в Лондоне была опубликована«Рукопись из Южной Германии» . Она содержала обзор исторического развития и призыв к дальнейшему объединению малых стран Германии в пользу четырех центральных государств — Баварии, Саксонии, Ганновера и Вюртемберга, которые вместе должны были стать противовесом Пруссии и Австрии. Предполагалось, что Вюртемберг получит Баден, княжества Гогенцоллерн-Хехинген и Гогенцоллерн-Зигмаринен, а также Эльзас. Король всегда был за то, чтобы сжать Германию в кулак… пока только таким вот образом, но потом, полагаю, мог бы пойти и дальше.

— Разве это была его рукопись, его заявление?

— Потом стало известно и довольно быстро, что имя автора и редактора книги было вымышленным. Настоящий автор Фридрих Линднер и тогда он был кем-то вроде личного помощника Вильгельма.

— Он уже тогда готовил почву… мнение, — заключила я разочарованно.

— И заинтересован в создании «Третьей Германии» из небольших государств, неподконтрольных Вене и Берлину, — согласился Горчаков, — и он вполне способен справиться с этим… за годы его правления из условно объединенных мелких княжеств и разнородной сельскохозяйственной страны королевство превратилось в конституционное государство с хорошо организованным управлением.

— Рада за него, — отстраненно кивнула я, — полагаю, обед уже ждет нас…

Все то время, что мы обедали… потом я снесла вниз Димку, чтобы показать его крестному уже подросшим и, к сожалению, капризным – слюнки текли изо рта постоянно, он пихал в него кулачки и ныл… я чувствовала себя не в своей тарелке.

Не обидно было и не смешно от самой себя – я чувствовала себя дурочкой, в который раз возомнившей черт те что. И которую с любопытством наблюдали, потешаясь.

Накинув теплую шаль, вышла проводить князя. Экипаж ожидал его на улице. На каретной дверке тускло бликовал, отражая неяркий свет дня, гордый двуглаво-орлиный герб Российской империи.

— Вижу, вы расстроены, Таисия Алексеевна. Не представляю себе, чем именно, но, определенно, виной тому мой визит, — пристально смотрел на меня сквозь очки посол.

— Ваш визит опустил меня с небес на землю и спасибо за это… — чуть замешкалась я, но потом решила ответить честно: — Я полагала, что причиной особого отношения ко мне как раз услуга, оказанная королю, но теперь не знаю, что и думать.

— Мужской интерес? – просто поинтересовался Горчаков. Отеческий возраст давал ему такое право.

— Точно нет. Он не ухаживал и не добр ко мне, скорее снисходителен. Многое прощает, даже странно… многое позволяет и, я бы сказала — всячески отмечает меня, Александр Михайлович. И будто бы я напоминаю ему Екатерину Павловну, но это же не так? С ее портретом у меня ничего общего.

— Вы непохожи. Но образ мыслей… возможно король видит в вас себя и это кажется ему странным. Да и для каждого из нас это странно, Таисия Алексеевна, потому что круг ваших интересов… чрезвычайно широк, скажем так. Но разве это плохо? Не расстраивайтесь, пользуйтесь монаршим благоволением пока это возможно – как правило, оно капризно. Ну и… не хотелось бы выручать вас как-нибудь потом. Постарайтесь больше не привлекать к себе излишнего внимания… с этим у вас и так хорошо, — пошутил Горчаков.

— Ох, если вы еще не заметили, Александр Михайлович — юмор не моя стезя, — я проводила его до самой кареты и там тепло распрощалась.

Она уехала, улица осталась пустынной — окраина, частная застройка. Дождавшись, когда экипаж скроется с глаз далеко внизу холма и тяжело вздохнув, я вернулась в дом, положила на дверь засов…

Разговор с Горчаковым оказался полезным.

Им и закончилась, надеюсь, моя лихорадочная, почти истеричная активность с целью повлиять на политические течения, устройства и настроения местного монарха. В который раз я понимала, что знать что-то не означает быть умнее всех. И сколько еще раз мне дадут это понять? Хватит уже!

Нет, я не совсем опустила руки, но, скажем так, успокоилась. Спокойно написала мадам Нессельроде, спокойно же анализируя обстановку в Европе и, в частности, во Франции, чему поспособствовали якобы письма мужа оттуда. Предположила там сильнейшие народные волнения в середине зимы и даже возможность очередной революции – пускай ее! Авторитет мне пригодится.

Детская коляска была испытана уже на следующий день. Я сшила матрасик и набила его мягким сеном. В одеяло под малыша подложила клеенку, пеленку, низкую подушечку – все, как положено.

И это было спасение.

Сидя в туманном саду рядом с сыном, почти сразу уснувшим на свежем воздухе, я соображала… что может еще и то, что с похолоданием мы лишили его прогулок, а не только зубы виноваты в том, что он закатывал концерты.

Сидела, дышала влажным осенним воздухом, поглядывая на ребро ладони, искусанное детскими зубками. Не до крови понятно, но грыз он настырно и даже яростно, сильно слюнявя при этом… и таки немного болезненно. Ничего другого, кроме чистой, вымытой с мылом руки, для прорезывания зубов я так и не придумала.

В следующие дни я выбралась в город и «освежила» патент на коляску, как советовал Горчаков, предупредив там заодно, что скоро приду с готовой мясорубкой (на всякий пожарный).

Пруссия, провинция Саксония… Из всего выходило, что Костя встречался с Бисмарком для разговора о кризисе и заодно попросил того помочь. Содержимое пакета документов дало понять, что Константину Николаевичу, как и мне, мало свойственна немецкая практичность, даже если процент немецкой крови в нем зашкаливал. Потому что за работу он не заплатил. Не пожадничал – не верю, просто не подумал… или его убедили, что вначале нужно ее обсчитать.

Письмо ко мне было от владельца фабрики по производству конных экипажей, где и сделали коляску – Альберта Нетерра из города Цайтц. Мой патент предлагали выкупить за полторы тысячи серебром (в переводе на русские) и это были очень хорошие деньги – содержание фрейлины Российского двора за год, но…

Но продавать я не спешила, помня, что в будущем рождение почти каждого человека в Европе капнет денежкой в карман производителя колясок. Нужно было думать… хотя в отдельном письме Отто настоятельно советовал предложение принять. Мол, я опередила Нетерра с патентованием идеи буквально на дни. Тот еще с сорок пятого года хотел заняться производством детских экипажей. Но вот же ж гадство… да?

Странное чувство… здесь уже не как с песнями, здесь я обворовала, получается, конкретного человека, которому придется взглянуть в глаза. Который идею выносил и выстрадал, вот только родить не успел.

Неловко хихикнув, я решила как-нибудь еще раз посетить патентное бюро или юриста и уточнить – реально ли уступить патент за процент от будущей выручки? Пусть бы мне капало, к примеру, процентов двадцать, но железно. Выручка с каждым годом будет расти. И непонятно было, как и кто будет отслеживать справедливость отчислений, когда я уеду. А когда-нибудь я уеду…

Но вначале я села записать замечания – техническая сторона сильна у немцев, так пускай подумают, как сделать, чтобы коляска складывалась. Пружинную подвеску для хорошей амортизации я запатентовала, а вот то, что коляску иногда нужно будет перевозить, как багаж, забыла.

Художественное плетение из прутьев на корзине можно заменить рамой с тканью от Макинтоша — как более дешевый вариант. А к более роскошной версии… как та, что у меня, можно сделать съемный непромокаемый чехол на случай непогоды. Я старательно вырисовывала для Нетерра вариант коляски-сидушки – как подарок от дизайнера, жест доброй воли.

И помнила, что реклама двигатель торговли.

Дочь Вильгельма от Катрин – также Екатерина, сейчас ждала ребенка. Насколько я помнила, должен был родиться Вильгельм II, будущий преемник бездетного Карла – очень демократичный, простой в общении король, часто прогуливающийся в центре Штутгарта с двумя собачками. Подданные обращались к нему просто – «герр король» и это он потом спонсировал создание «цеппелинов». Для него и не жаль… хотя моя коляска обошлась в кругленькую сумму в 35 российских рублей серебром.

Отослав деньги через банк, я просила фабриканта прибыть в Штутгарт для заключения договора, а до этого собиралась решить вопрос процентов, чтобы не продешевить.

С тех пор, как клиникой Земмельвейса заинтересовалась Даша, туда я не показывалась. Так совпало – уже не требовалось расхаживаться и отвлекаться, усилием воли подавляя в себе токсикоз — он ушел, оставив после себя только быструю утомляемость и тяжесть во всем теле к вечеру. К тому же шли зубы у Димы, и он давал нам жару… и оставить его на Анну я не могла, еще не доверяла ей настолько. А потому просто интересовалась иногда у Даши — как в клинике дела, как она сработалась с доктором? Ответы были разными:

— Лаемся помалу, — или: — Да что с них взять?.. – а то и молчаливое пожимание плечами.

До этого я не знала человека более закрытого, чем она – приходилось это признать. В попытках разговорить ее мои психологические приемчики разного плана неизменно терпели неудачу. Я чувствовала, что раздражаю ее своими расспросами, но показывать это «барыне» не положено, поэтому она или отмалчивалась, или отвечала односложно.

И я перестала задавать вопросы, давая ей отдохнуть и выспаться в ее комнатке. Каждое утро Ганс или Михель по очереди отвозили ее в клинику. Кроватка Димы опять перекочевала ко мне – вскакивать и бежать к нему на каждый вопль не было сил. И заставлять бегать Анну тоже казалось мне неправильным – ее молоко было для нас на вес золота. Кровать позволяла, и теперь мы с ней делили ее на двоих. Пожалуй – да… это было не совсем нормально, и моя «аскеза» больше не воспринималась нормой, скорее вынужденной мерой.

Я старалась не замечать усталости и даже подавленности Даши, ее ежедневного стояния на коленях перед иконой – своего хватало. Я ждала Ольгу, чтобы вместе провести уже настоящую инспекцию клиники.

По части санитарии с докторами все было оговорено, в уши вложено, оплачено и доставлено. В родовспоможении я не смыслила – процесс естественный и идет сам по себе, но, если вдруг осложнения, ничем помочь я все равно не смогла бы.

Не всегда могла, похоже и Даша с докторами и стопроцентной положительной статистики там не получалось. Впрочем, как и в наше время. Может просто судьба такая у какой-то несчастной, роды в любое время — риск. Просто возможности у каждого времени разные.

Ольга Николаевна с Окуловой прибыли ближе к Новогодним праздникам, начинающимся в начале декабря с Николаем зимним и на следующий же день без предупреждения явились к нам с визитом.

А с ними будто свежий ветер ворвался в наш дом…

У Ольги изменилась прическа – волосы по-прежнему были разделены на прямой пробор и височные пряди оставались гладкими, но пучок на затылке переместился выше и стал более широким, из него выпускались локоны, спадающие на обнаженные по моде этого времени плечи – пускай и почти зима на дворе. Кроме того, в моду опять вошли средневековые фероньерки — прическу Ее королевского высочества украшали бусы, а кулон из крупной продолговатой жемчужины опускался на лоб.

Фасон платья тоже изменился, став более пышным. Юбки обеих женщин с трудом прошли в стандартную дверь и дело не в количестве нижних – верхние слоились подобно лепесткам розы.

Теплая накидка с бриллиантовой застежкой и объемным опушенным мехом капюшоном, дорогая кожа ботиночек и нежные цветочные духи — роскошь, богатство. На миг внутри шевельнулось подобие зависти или жалости к себе – измотанной ребенком и новой беременностью. Но жадный Ольгин взгляд на Димку… то, как старательно она мыла руки перед тем, как взять его к себе на колени, как спешила вытереть их, постоянная улыбка на лице… Нет, завидовать ей точно не стоило, как и жалеть себя.

— Надо же! А он ведь помнит вас, Ольга Николаевна, — удивилась я, — сразу пошел на руки… берегите прическу!

— Ах… какие мелочи! – смеялась она, снимая одной рукой фероньерку: — Анна Алексеевна, будьте добры предоставить князю Шонурову-Козельскому документ на титул. И не новоиспеченный, а восстановленный, замечу, — радостно смеялась она, не отводя взгляда от детского личика.

В руки мне лег тонкий свиток, перевязанный лентой и опечатанный с оттиском императорского герба.

Увесистый Димка, дотянувшись наконец, уверенно потянул в рот бусы. Я дернулась было, но Ольга заботливо вложила в детские ручки яркую погремушку, вовремя подсунутую Окуловой:

— Вымыта заранее… А вы, Таис, примите фероньерку, как гостинец из России, от ювелирного дома «Боли н». Для Димитрия Фредериковича же у меня целая сума подарков. И я видела здесь корзину на колесах – что это? Боже мой! Оказывается, я так соскучилась по вам, Таис, — неожиданно расплакалась она. Тут же громко заголосил Димка. И я к ним присоединилась, только тихо… молча.

Тоже соскучилась. И Ольга традиционно уже ассоциировалась для меня с Костей. Я гнала мысли, старалась не думать о нем – получил письмо, нет… Сейчас «не думать» не получалось.

В общем, у нас было «весело».

Но этот сумрачный туманный день капитально встряхнул меня, заставив вынырнуть из серости и обыденности прошлых дней. За порогом существовала другая жизнь и я вполне могла жить ею, почему нет?

Через пару дней я посетила родной банк – других надежных источников информации здесь я не знала. Вспомнился разговор с Костей о посреднических талантах евреев – от их услуг я сейчас не отказалась бы, но… Немного задержалась из-за трудных переговоров с прусским фабрикантом, но потом все равно пришлось опять же — самой ехать в литейные мастерские некоего Даниэля Штрауба.

Это было предгорье и пригород Вюртемберга. И, кажется, место это я знала, только смотрела сейчас на окружающие пейзажи с противоположной стороны. А вдали сквозь жидкий туман проступали очертания холма и белоснежной усыпальницы на нем – места упокоения Екатерины Павловны. Катрин…

Тогда я видела и этот завод, и его дымящиеся трубы, но и представить себе не могла, что когда-нибудь меня сюда занесет. Не мистика – слабенько для нее, так может хотя бы знак?.. Хотелось надеяться на лучшее – размышляла я, принимая руку Михеля и выходя из кареты. Представляясь и запоминая имена встречающих меня мужчин.

А может и правда знак, потому что здесь я попала в струю, что называется – строительство железной дороги на этот момент замерло по известной причине и постройку завода для производства деталей для нее тоже тормознули. Заказов было мало и идею с мясорубкой приняли, что называется, на ура.

Главное — Штраубы умели лить сталь.

Какого она качества, я не могла знать, так мне и не требовалась турбинная. Нож, шнек, решетка. Корпус мог быть и просто железным, но лучше бы…

— Герр Штрауб, а вы не пробовали создать сталь, имеющую сопротивление к коррозии? Добавление в нее хрома и никеля может способствовать этому, — осторожно закинула я крючок.

— Если вы об изысканиях Фарадея, то процентное соотношение добавок так и не было им выявлено, — рыжий чуть полноватый молодой человек и такой же солидный мужчина с пышными усами уставились на меня с интересом.

Дворцовое платье с бриллиантовым фрейлинским шифром… голые плечи, как и длинные перчатки снежной белизны, смотрелись в простой обстановке заводского кабинета нагло и вызывающе, как и было задумано. Но, на удивление, впечатлило мужиков не это все, а неожиданные мои познания.

Об опытах Фарадея со сталью я слыхом не слыхала. О процентном содержании дополнений для нержавеющей стали тем более, на слуху были только хром и никель, как ее составляющие. Случайность. Мимолетная, не нужная в той жизни информация. Как и многое и многое (я надеялась) что вдруг да всплывет еще в памяти.

— Это громадные деньги в случае успеха, господа – сами понимаете. Сейчас, когда в промышленности наблюдается некий застой, самое время для экспериментов – так флаг вам в руки! – заметила я, как переглянулись мужчины.

— А мне нужна только моя мясорубка и как можно скорее. Это также вопрос денег, а не благое желание упростить жизнь хозяйкам. Если вы сомневаетесь в моей способности вести дела и надежности слова, как женщины… На днях я заключила договор с прусскими мастерскими герра Альберта Нетерра из Цайтца. Он специально приезжал за этим в Штутгарт, — протянула я молодому мужчине бумаги – похоже, именно он был здесь главным: — Там делают теперь детские экипажи по моему патенту… полученному, кстати, с одобрения мужа. Вам я также уступлю его за долю от будущих продаж… в десять процентов.

— Пять и не более, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген, — мягко возразил старший из мужчин.

— Десять, — мило улыбалась ему я, — мы не на восточном базаре. Мы с вами немцы, господа, и деловые надеюсь люди. Идеи, обещающие хороший доход, стоят дорого. Попытки сделать подобное устройство уже предпринимались, но вы сами видите – это небо и земля. Этим приспособлением будут пользоваться века. Я намеренно озвучила свое условие как окончательное. Не хотелось бы опять осчастливить своими озарениями Пруссию, я патриотка Вюртемберга, — вспомнился мне яростно торгующийся Нетерр.

Там я вначале требовала двадцать процентов, но он сумел грамотно доказать завышенность моих претензий и нецелесообразность подобных трат для производителя. Я уступила – свою роль сыграла вина, которую я чувствовала. Уступил и он в конце концов, согласившись на десять процентов вместо пяти. Может потому, что я подсказала ему способ рекламы и подходящий слоган?

— Мать и дитя, это прекрасно! И картинка счастливой нарядной матери с ажурным зонтом в одной руке, как показатель того, что руки ее не заняты… улыбчивый младенец в кружевах коляски… Всего-то нужно заплатить за объявление с картинкой.

Тяжело вздохнув, Нетерр вытер платком влажную лысину и согласился. Вот и здесь тоже… почему не повторить того же с мясорубкой? Газетные объявления читают очень многие. Прусский фунт, это где-то около полу-кило… соображала я.

— Можно так — десять фунтов мяса будут перемолоты в кашу за пять минут. И вот у вас уже есть время на мужа!

— Детей? – деловито предположил молодой Штрауб.

— На детей время у женщины есть всегда, — отрезала я, — согласна – звучит простенько, но если поразмыслить хорошенько… то и не герцогини станут покупать наши мясорубки.

— По рукам! – встал молодой мужчина, поправляя шейный бант: — Пригласите юристов, отец.

— Приготовьте пока договор и если до завтра все останется в силе, то заключим мы его в ратуше, у тамошнего законника, — встала и я тоже, — и это не знак недоверия к вам, господа, просто там мне будет привычнее. Встретимся в полдень…

Нужна была передышка. Я взмокла подмышками и, казалось, уже чуяла этот запах – ядреный аромат интеллектуального пота.

А еще я спешила домой.

Михель привез меня сюда, Даша работала в клинике и причем уже официально, за плату. Дома оставались Анна и Эльза.

Последней я запретила сегодня готовить и велела не отходить от Анны и ребенка ни на шаг. Не то, чтобы доверия кормилице не было… я наводила справки – все, как положено. Ее муж работал в кузнечной мастерской, детей больше не было, да и психологическая травма была не совсем та… к детской смертности в это время было немного другое отношение. Анна получала хорошие деньги за свое молоко и уход за Димой и по уму – должна бы держаться за эту работу. Тем более, что она временна. Но сердце было не на месте… я спешила к сыну.

Быстро приближался декабрь.

Ольга наезжала к нам частенько. Пару раз в неделю точно. И в один из дней огласила мне пока еще неофициальное приглашение на Рождественский бал.

— У вас есть еще время приготовить наряд, Таис… желательно что-то в шоколадных и палевых тонах – сейчас они в моде.

Бал говорите?.. Нет, вмешиваться я не собиралась, но, Боже ж мой! Думать же надо!

Судя по газетной информации, до сих пор относительно удовлетворённое настроение населения ухудшилось, либеральные и демократические требования выражались более решительно. И широкий размах торжеств, особенно после громкого примера французов неприятно аукнется потом местной власти. Люди проведут аналогию… хорошие дела быстро забываются, а вот такие примеры роскошной жизни, щедро приправленные завистью… либералы с демократами обязательно этим воспользуются — а как иначе? И зачем дразнить гусей? Кому нужен этот пир во время чумы? Так-то на дворе кризис.

Все это я доходчиво объяснила Ольге, будто бы делясь почерпнутым из прессы, а отсюда и своими сомнениями.

— Король должен бы делить трудности с народом, пусть это и будет только условно. И лучше бы деньги, выделенные на бал, пошли на подарки в школах и приютах, но решать, конечно, Его величеству. Фредерик вон настаивает, что во Франции дела плохи — недовольство, усиливаются протестные народные выступления… Швабы умнее, но всегда найдется тот, кто использует ситуацию в свою пользу. Эльза вон моя жалуется — продукты вздорожали…

Через пару дней приглашение на бал было отменено. В краткой записке Ольга отметила, что говорила с королем и вместо бала будет только прием. Небольшой праздник для семьи, придворных и руководителей посольств. Приглашение для меня она подтвердила, как и намерение сразу после праздника посетить клинику с подарками и проверкой.

Я задумалась…

Фрейлинские покои в Новом замке оставались за мной. Ребенок может спать в коляске, Анна присмотрит за ним пару часов… Наряд? Король знает о моей беременности, так что пора снять корсет и облачиться в одно из прошлых своих «ампирных» платьев, слегка его доработав. И потом — там будет Горчаков, стану держаться рядом.

До приема я еще успела побывать во дворце пару раз, и оба раза это была праздничная церковная служба. Перед Николаевским праздником я исповедовалась отцу Иоанну, не затрагивая наших с ним тайн, и причастилась. Даша ходила на службу в Российское посольство.

В тот вечер мы с ней осторожно отпаривали изумрудное платье с новыми кружевами, когда Эльза доложила о посетителе:

— Брат прибыли к вашему сиятельству, — и добавила восторженным шепотом: — Красавец!