Глава 13

Тупой я будто бы не была, но все то время, что шла и спускалась по лестнице… может беременность опять влияла или сказалась неожиданность, но в ситуацию я врубилась (иначе не скажешь) только когда увидела его – Сашу Барятинского.

Нет – Александра Ивановича уже, потому как он состриг на фиг свои щегольские блондинистые кудри, а к усам отпустил еще и пышные чудаковатые бакенбарды, которые если и шли кому, то только старикам. И тогда в Петергофе он хотя и был страшно расстроен, но выглядел молодым, целеустремленным, эмоционально наполненным. Сейчас вместе с легким любопытством на мужском лице ясно читалась вселенская усталость.

Теплый плащ с меховым воротником был небрежно распахнут, под ним виднелся не парадный мундир, как тогда, а гражданский костюм – черная пара, белый жилет и белая же рубашка с высоким воротом, повязанным атласной черной лентой. На удивление, высокие дорожные сапоги смотрелись с костюмом вполне гармонично.

И этот человек больше не выглядел юношей. На серьезном и даже суровом лице уже наметились первые морщины. К стене прихожей он прислонил трость с гнутой костяной ручкой. На полу возле него стоял объемный чемодан... куда ж без него в это время?

Мозг мой отмер наконец и оценил ситуацию в целом – Эльзу и Дашу, спускающихся вслед за мной, приоткрытую дверь под лестницей, в которой маячил Михель — непойми кто на самом деле в этом доме...

Психоанализ вводных мигом дал понять куда и как двигаться дальше.

— Саша, — шагнула я с лестницы к гостю, на ходу снимая с себя цепочку с крестиком. Несколько шагов… и я замерла, подняв лицо и глядя в глаза мужчине, молча повторявшего мое действие. Склонившись ко мне, он дал надеть на себя крест, мне на грудь опустился его – тяжеленный, размером в пол моей ладони.

— Братец, Саша, – крепко обняла я его и троекратно расцеловала в прохладные с улицы и чуть колючие щеки там, где они были свободны от живенько пушащихся бакенбардов.

— Ох-х-х… сестрица, — раздался в ответ болезненный стон, — дай разогнусь – подагра, чтоб ее!

— Тебе сколько лет? – растерялась я, испуганно шагнув назад.

— Тридцать три, Бог даст, в мае исполнится, — с трудом распрямился мужчина, пытаясь убрать с лица страдальческое выражение, но бесполезно — улыбка получилась вымученной.

Я оглянулась…

— Герр Минних, попрошу вас... за отдельную плату само собой, временно принять на себя роль камердинера князя Александра Ивановича Барятинского – моего брата. Названного, хотя и родство по крови также имеется… положения дел это в любом случае не меняет – мы брат и сестра уже пред Богом. Помогите ему с одеждой и обувью, и будьте добры уступить на время свою комнату – князь неспособен ныне взойти по лестнице.

— Принцесса… — куртуазно взмахнул рукой Михель, еще более укрепляя меня в сомнениях – получилось у него не просто вежливо, но и элегантно, гадство.

— Даша, — перешла я на русский, — сделай нашему гостю горячую ванну. Эльза, — опять дойче, — перестели постель для князя и займись ужином – у нас праздник, я помогу тебе. Саша?.. – повернулась я к гостю, — у нас здесь все просто, но, полагаю, в войсках приходилось жить и в более скромных условиях. Разуют тебя и проходи пока в гостиную – там удобное кресло. Домашних туфель твоего размера нет, но Даша вязала моему мужу теплые носки… попробуешь натянуть, сейчас я найду их… Пожалуй, это и все, – оглядела я всех, — выполняйте.

— Будет исполнено, госпожа фельдмаршал, – отозвался с тихим смешком Барятинский, — дай завершу обряд, Тая… — взял он мое лицо в ладони и так же, как я до этого, троекратно расцеловал в щеки: —Уже рад такой сестре. И присяду, пожалуй… а туфли домашние в багаже, не трудись, — светлые глаза ощутимо потемнели, зрачки расширились от боли.

В замешательстве я отвела взгляд. Что, как дальше... в голову не приходило ничего путного.

Но, не желая смущать ни одного из мужчин и смотреть, как щеголеватый Михель стаскивает с князя сапоги и портянки, я поднялась к Анне, проверила Димку – тот спал, наевшись. Сухой, тепленький, довольный — мой. Мой якорь, моя константа, а все остальное вторично – повторяла я себе, спускаясь в гостиную.

В кресле возле нарядно убранной к Рождеству ёлки, вытянув длинные ноги в замшевых туфлях, уже сидел мой гость. Спокойно улыбнулся мне навстречу, окинув взглядом простой домашний наряд – свободное платье из голубой шерсти.

Ёлку поставили недавно и сейчас в гостиной ярко пахло свежей хвоей, а еще свежеиспеченным хлебом – им вообще, казалось, пропах весь дом до самой крыши. Раз в неделю Эльза оставалась ночевать — ставила вечером опару, подбивала ее несколько раз за ночь и с утра начинала печь хлебы. Сегодня как раз был тот самый день.

И странное дело…

Как и более близкое знакомство с Сережей Загорянским, наше с названным братом тоже случилось очень естественно и непринужденно. Чувства такого – век знакомы, не было, но и натужная неловкость отсутствовала, хотя ситуация была далека от стандартной. Скорее всего, так давал знать о себе четко обозначенный статус наших отношений. Вот я дура – пришло с опозданием в голову… нет же, чтобы побрататься с Фредериком! В самом начале он еще согласился бы и дурных мыслей не возникло бы в принципе. Но что уж теперь…

— Ты болен. И как раз той болезнью, с которой только и путешествовать, — села я так, чтобы хорошо видеть гостя: — Расскажи о себе хотя бы кратенько… знаю, что служишь на Кавказе под начальством Воронцова, а подробности? Что привело тебя сюда в таком состоянии?

— Служу, делаю карьеру… Тая, — мягко усмехнулся мужчина, медленно скользя взглядом по моему лицу: — Вначале этого года был назначен командиром Кабардинского полка и одновременно произведен во флигель-адъютанты.

— Теперь ты в милости… — кивнула я с пониманием.

— У цесаревича, — согласился он, — одно время даже был его адъютантом, путешествовали вместе в Европах. Но тут я заскучал… — сделал князь отстраненное выражение лица.

Красивого, надо признать – не зря одно время его считали первым сердцеедом столицы. Светлый блондин, классически правильные черты, почти девичьи когда-то... но уже не сейчас.

— Ага-ага, — согласно покивала я, принимая версию того, как он в очередной раз сорвался на Кавказ — заскучал: — Ты стал совсем другим, Саша – помню тебя на свадьбе Ольги Николаевны.

И что-то мелькнуло, изменилось в его лице… миг всего. Неприятно, больно? Но все равно же вопрос их отношений придется поднять?

— Изрядно изменился… содрал с себя коросту столичного пустозвонства и баловства? — сумрачно усмехнулся мужчина, — в отряде генерала Вельяминова не забалуешь. А далее случился уже свой полк. Во время захвата Андийских высот приступом брали укрепления горцев, и я был ранен в очередной раз — пуля пробила голень правой ноги. Выздоравливал тяжело.

— Проявил чудеса доблести… впереди на лихом коне? — вспомнился разговор Василия Ивановича и Петьки. И картофель на столе, как наглядное пособие по правильному участию командира в наступлении.

— Только так и возможно – увлекая за собой и воодушевляя примером, — осторожно заметил… Саша. Называть его по имени вслух было куда легче – будто игра такая, правила которой оба приняли безусловно. А вот мысленно… Саша, брат — к этому еще надо было привыкнуть.

— Прости. Я и правда далека от этого. А что — подагра?

— Поплакаться тебе по-родственному… сестрица? – похоже привыкал и он тоже, — ну, пускай… вначале были легкие, но затем все усиливающиеся вспышки боли. Ночные особенно жестоки, — с улыбкой покачал он головой, — как мог, тянул с этим, но рано или поздно все равно был бы вынужден ходатайствовать об отпуске — иногда передвигаюсь, только опираясь на палку. Предполагал прибегнуть к помощи лечебных вод Бадена — через полгода или год… пока станет сил терпеть. Но тут князь Воронцов известил меня о настойчивом интересе к моей персоне со стороны Его высочества Константина Николаевича.

И тут я почувствовала, что ужасно быстро и отчаянно краснею. Рыжая... эта генетическая особенность будто бы влияет не только на внешность, но и на характер, здоровье. На последнее, кстати — не самым лучшим образом. В том числе сосуды слабые, кожа у рыжих тонкая и всегда отзывается таким вот образом – предательским. Но сейчас мне краснелось как-то особенно сильно, будто кипятком изнутри ошпарили.

— А… как же тогда — холера? Как тебя выпустили за карантинный кордон? – кусала я пылающие губы.

— С осенним похолоданием все почти и утихло, — задумчиво кивнул Барятинский, отводя взгляд и печально усмехаясь. Не обидно… но будто окончательно утверждаясь в чем-то только сейчас. Я вскинула подбородок и расправила плечи. Если и есть мне чего стыдиться, то точно — не связи с Костей.

А гость мой продолжал как ни в чем ни бывало:

— Возвращения холеры ожидают будущей весной, с теплом – так уже бывало. Но теперь, слава Богу, мы во всеоружии.

— Баден, говоришь?.. – задумалась я, — не знаю, что такое подагра, Саша. Но, кажется, не при всех болезнях показаны воды и грязи. Дай осмотреть себя Даше, поговори с ней, как с лекарем. Доверься, она…

Тихий стук в дверь, а затем и просунувшаяся в дверную щель голова Даши со словами «извольте ужо, готово все, барыня» прервали наш диалог.

— Это и есть моя Даша, она замечательная лекарка и травница – мужа моего вытащила с того света после ранения. Еще будет время, и мы поговорим, а сейчас иди, Саша. Я велю Михелю разобрать твои вещи и подать чистую одежду… там нет ничего, что следует прятать от чужих глаз?

— Подорожная, паспортная книжка, вид на жительство на Кавказе… нет, пожалуй. Секрета в этом нет, – взглянул он на меня внимательнее, — и иных… писем с собой также нет.

— Вот и замечательно тогда, — пробормотала я, чувствуя, как садится голос. Прокашлялась…

— Даша! Поди к нам… осмотри князя, как разденется – будто бы у него подагра.

— Сразу надобно о таком сказывать, — проворчала она, — разбавлю тогда, нельзя его в вар пихать. Пожалте, барин, помогу вам што ли…

Князь тяжело встал. А я старательно копалась в памяти. И — почти ничего о подагре, кроме того, что ее, как и чахотку, называли болезнью аристократов или даже королей.

— Саша, а кто ставил тебе диагноз? Войсковой лекарь? Всё-всё-всё… уже ухожу, — поняла я по его лицу, что обсуждать свою болячку ему таки не особо приятно: — Опроси его подробно, Даша, может там что другое…

Париться подагрикам, получается, нельзя. Так что вымылся с дороги мой гость довольно быстро. Затем они с Михелем удалились в новую пристройку, а мы с Эльзой принялись готовить ужин с поправками на рекомендации Даши.

Поре картофельное, речная рыба, тушенная с морковью и луком, салат из зелени, яйца пашот в сложном соусе из томатов, болгарского перца, чеснока и еще кучи всего. Дольше всего мы готовили как раз его.

К столу Барятинский вышел в белых перчатках. Тихо вздохнув, я также натянула митенки.

Извинившись за скромный стол, решила огласить Дашин приговор сразу: — У тебя и правда подагра. Если хочешь когда-нибудь свободно ходить и не страдать от болей, то лечение одно – строжайшая диета. А это значит — хмельного тебе совсем нельзя, даже легкого сидра, Саша… как и жареного, печеного и просто жирного мяса. Только птица, кролик и то отварные, и рыба тоже вареная и нежирная. Завтра Эльза закупит все необходимое.

Я, кажется, понимала теперь почему болезнь считается королевской – изобилие спиртного и мясной еды, а малоподвижный образ жизни, скорее всего, заменили собой неустроенность бивачного быта с его вечной сыростью, холодом и сквозняками. Даша утверждала, что, если появились боли в спине, значит болезнь уже порядком запущена. Как правило все начинается с большого пальца ноги и аукается только коленным суставам.

О болезнях за столом больше не говорили, новость о пищевых ограничениях брат воспринял спокойно, а может даже слишком спокойно, как на мой взгляд. Как правило, мужчины не терпят ограничений.

Я развлекала его рассказами о Штутгарте, Бад- Урахе, празднествах, обычаях и особенностях швабов, к которым давно уже чувствовала настоящее уважение. Далеко не Гай Юлий Цезарь, который мог делать несколько дел одновременно… вместе с тем я успевала еще и соображать.

А именно — анальгетиков сейчас еще нет, кроме разве «парегорика», которым пользуется Вильгельм и половина Европы. Но это по сути своей наркотик. Такие вещи если уж принимать, то в самом что ни на есть крайнем случае.

— Саша, насколько сильны ночные боли? Есть одно средство, но это настойка опия, которая может вызвать привыкание — зависит от крепости духа и силы воли. Ты сможешь принимать ее только в самом крайнем случае, когда от боли буквально на стенку лезешь… когда нельзя уже не орать? У тебя так бывает? – спросила я, когда мы уже пересели от стола в кресла, а Эльза убирала остатки ужина.

— Ты и на самом деле изъясняешься странно, Тая, но вместе с тем понятно разумению, кратко и, пожалуй, да — очень мило. Константин Николаевич прав.

— Прекрати провоцировать меня, Саша, — с укоризной покачала я головой, — сейчас мы говорим о вещах серьезных. Ответь на вопрос.

— Что до крепости духа? — усмехнулся он, стягивая с левой руки перчатку и показывая страшно обезображенную ожоговыми шрамами ладонь: — Мишель Лермонтов как-то утверждал, что человек неспособен подавлять свои физические страдания.

— И ты-ы-ы… — ужаснулась я зрелищу, мысленно прикидывая сроки – Лермонтов стрелялся в сорок первом.

Боже мой! Он знал его – Лермонтова. Говорил с ним, спорил о жизни, водку вместе пил. А скорее – шампанское ведрами. Твою ж мать!

— Я доказал ему обратное, молча сняв с горящей керосиновой лампы колпак и, взяв раскаленное стекло рукой. Медленно прошел через всю комнату и поставил ее на стол. Как видишь, — шевельнул он кистью, — ладонь была сожжена почти до кости и еще долго потом я страдал сильной лихорадкой и носил руку на перевязи. Левую. Правой способен был рубиться и стрелять из пистолета. Но это было давно, еще в прошлую мою кавказскую кампанию. Сейчас уже не стал бы… все это глупости и пустое. И никогда я не стану… орать, как ты говоришь, даже если боль станет совершенно невыносимой.

— Хорошо. Тогда… еще одно необходимо выяснить – завтра по случаю Рождества королевский прием в Новом замке. И пускай я лишь почетная фрейлина Ольги Николаевны, но игнорировать ее приглашение никак не смогу – оно сделано на бумаге, официально. Все письменные приглашения сдаются и отслеживаются на входе, далее следует доклад… Я могу написать ей завтра с утра и просить составить приглашение на твое имя. Уверена — она не откажет, – всматривалась я в застывшее, как маска, лицо мужчины.

— С некоторых пор мне совершенно неинтересны светские приемы, — прозвучало… нет – будто пахнуло на меня могильным холодом.

— Объяснись будь добр, — тихо попросила я, — и прости, я нарушаю все мыслимые законы гостеприимства — опять вывожу тебя на трудный разговор, когда мы едва знакомы. Но мне необходимо понять.

— Так и не стоит выводить... — прозвучало донельзя спокойно, — лучше познакомь меня с сыном.

Я согласно кивнула, изо всех сил демонстрируя уверенность и такое же высочайшее спокойствие. Пожалуй, что да — достаточно, дальше точно — перебор…

Ночью, уже лежа в постели, я анализировала свои чувства и впечатления.

Разочарование? Нет, его не было. Впечатление от личности Барятинского было только самое лучшее. А вот то, что его любовь к Ольге не отвечала моим понятиям… Он должен бы использовать каждую возможность, каждое мгновение, чтобы насладиться ее видом, голосом… в который раз попробовать убедить ее в своих чувствах.

То ли смеяться, то ли плакать хотелось и я выбрала второе.

Чувствовала себя сейчас Варей или даже Аней – наивной ромашкой, юной фрейлиной Высочайшего двора с устойчивым понятием о незыблемости чувств и торжестве вечной любви. Нет ее, получается? А моя? Тоже неважно, так же пройдет со временем?

Зачем тогда все это – гормоны… идентичность чувств, торжество и восторг тел? Готовность горы свернуть и за горизонт с ним… патроны ему подавать? У них так же было? А то и в разы сильнее, раз сквозь века дошло… Любили, точно любили. А теперь что, получается – все в топку?