Глава 16

Это были единственные слова, сказанные мною в следующие пару недель – отек горла сделал речь невозможной. Я и поплакать толком не могла… как правило, в слезах горло передавливает, а это еще усугубляло ситуацию.

Ромашковое полоскание не помогло – очевидно, голосовые связки были ему недоступны. Чуть теплое питье немного смягчало боль, но я не особо переживала о голосе – отек спадет и когда-нибудь он восстановится, даже если и не в полном объеме… сейчас дело было не в этом!

Пулевое ранение чище, чем от ножа или штыка, так что многое зависело от того, куда вошла пуля и сквозное ли оно. Я знала сейчас одно — ранение в грудь не обязательно смертельно, Господь милостив, а Фредерик не заслужил такой подставы.

Просто ранен… мой муж где-то там обязательно жив, его выхаживают и лечат — опять поднялась ментальная заслонка или щит, что всегда прикрывал мою психику от особенно сильных потрясений. Я больше не могла воспринимать ситуацию трезво и в полном объеме – способность эта притупилась. Я тупила, да…

Умом понимала, но прочувствовать потерю была уже неспособна, запретив себе верить в плохое. К черту все пошли! Он жив.

Всякое у нас с ним было, но друг для друга мы сделали все возможное и расстались на время вполне себе мирно. Значит, буду сидеть на ровной попе и ждать его. Месяц, два… Я была против его смерти. Баба Яга — против!

Даша велела мне оставаться в постели – тянуло живот. Собственно, если существовала угроза моей беременности, то все, что я могла здесь, это спокойно отлежаться, попивая успокоительные отвары. Слова короля о гибели Фредерика доводить до Даши я не стала — не знала, как воспримет. Во всей этой ситуации хотя бы она должна была оставаться адекватной.

Вечером третьего дня после того митинга, во фрейлинские покои, где я отлеживалась, быстро вошла раскрасневшаяся Ольга, и я испуганно поднялась на локте. Но не о Фредерике, не подтверждение его гибели… она принесла другие новости:

— Я отказалась повиноваться королю во всем касаемо Малого двора. Вы моя фрейлина и только мне решать вашу судьбу. Не трудитесь отвечать, Таис… я знаю, что вы лишились голоса – прекрасного вашего голоса, — присела она на стул рядом с моей кроватью и сказала уже тише, будто размышляя:

— Уехать придется — он никогда не простит вам... Вы превзошли его, и все это понимают. Газеты пишут о вас, называя новой Брунгильдой, — хмыкнула она, — либо черной принцессой… а это уже о вашем вдовстве, Таис. Примите мои искренние соболезнования, мне действительно очень жаль, что так случилось, — осторожно пожала она мою руку.

А я только радовалась, что Даша сейчас таскает коляску по внутреннему скверу замка – привычная уже прогулка Димки перед сном.

Ольга продолжала:

— Однако же, сей факт явился лишним аргументом против французов – выстрел в спину их рук дело. И теперь ваша обида становится обидой всей Швабии, а ваша уверенность в короле – всеобщей уверенностью. Всё это будто и объяснимо, если хорошо подумать… всё логично вытекает одно из другого, но в то же время крайне трудно поддается пониманию, — потерла она лоб, как тер его в минуты раздумий Костя, — но так уже есть!

Я покачала головой, прикрывая глаза. На самом деле манипулировать людьми очень просто, если ты этому обучен. У меня же всё проскочило на страхе и эмоциях, просто повезло.

— Для вас ничего во всем этом хорошего – согласна. Я принесла газетные листки… не хотела тревожить ранее, Даша говорит – тянуло живот. А что — сейчас?

Я благодарно кивнула.

— И слава Богу! Но если вы уже способны, Таис… вынуждена буду просить вас участвовать в составлении идей к будущей медицинской реформе, раз уж от нее теперь никуда не деться.

Я улыбнулась и вытерла слезы.

— Сожалею… — тихо повторила Ольга, пряча глаза: — И жалею, что сама не вышла вот так! Но пускай даже хватило бы смелости… во мне нет нужных знаний, начитанности и вашей образованности, Таис. Отныне я займусь этим и займусь всерьез. Сейчас же… мы с Его величеством посетили клинику доктора Земмельвейса. Она, как и Тюбингенский университет, взята под охрану – журналисты и прочие любопытные будто с ума посходили. Дать ответы на вопросы о будущей медицинской реформе мы теперь просто обязаны. Что именно вы полагаете необходимым сделать в первую очередь? Вот перо, бумага и чернила… приступим?

Я делала наброски, а она просматривала их, соглашаясь со мной или споря. В конце пришли к единому мнению, но оно не было решающим, как я понимала… впереди дебаты в медицинском сообществе – до хрипа, сорванных голосов, а то и мордобоя. Но скромный донельзя Земмельвейс теперь вынужден будет отстаивать свои достижения! За его спиной теперь вся Швабия, жаждущая, чтобы о ее здоровье позаботились. За его спиной Ольга и король тоже, пускай и вынужденно.

Так-то мы не сильно и жестили – непреодолимых сложностей и запредельных трат реформа не предполагала. Основной упор делался на чистоту.

Предлагались строго регламентированные санитарные нормы для всех без исключения лечебниц. Вводилось обязательное хлорирование и прочая дезинфекция. А еще стерилизация — кипячение инструментов, перевязочного материала и обязательно чистота рук врачей… Приведение условий в больницах к уже имеющемуся образцу в определенные (божеские) сроки… периодические проверки после этого специально созданной комиссией… внушительные штрафы за прямые нарушения. Морги – вотчина специальных врачей-экспертов, лечащие – лечат живых. Анатомические театры — исключительно в учебных заведениях. Право на решающие манипуляции с пациентом и на лечение дает только диплом. Студенческая практика — под наблюдением наставника. Новые предметы на медицинской кафедре – курс микробиологии и антисептики (от латинского anti — против, и septicus — гниение). Школы медицинских сестер-помощниц… собственные прачечные и младший обслуживающий персонал при больницах – это все рабочие места в будущем. Затем — разумное содержание хлора при хлорировании помещений… приемлемое кормление больных и раздельные палаты для мужчин и женщин, специальные детские больничные учреждения и отдельно — инфекционные… специализация отделений – хирургия, к примеру, отдельно от терапии…

Я не настаивала – просто набросала тезисы. Что-то пройдет последующий отбор, что-то сочтут невместным. Что-то я забыла, а о чем-то просто не знала.

Ольга ушла, еще раз пообещав свою защиту, а я много думала потом. Рядом сопела во сне Даша.

С чего-то Мурка вдруг вспомнилась… Ее забрала Эльза, но строптивая тварина сто процентов удерет и опять прибьется к пустому дому. Что-то с ней было не так – еще ни разу она не принесла нам котят. Было жаль ее. И короля тоже жаль.

Я его подставила – не подумав, нечаянно, и сейчас чувствовала себя виноватой. Все-таки неплохой он, по сути, дядька, хотя и нервный. Так и не доведи Господь сидеть на такой должности – мало кто сможет. Жаль его… но случись еще раз, и я поступила бы так же.

В конце концов, наш Николай шагнул в самую гущу ревущей толпы во время холерного бунта — сам, один, без охраны. Кто мешал Вильгельму выйти на балкон, как сделала это в свое время Ольга? И пускай это было в той, другой истории, ну и что теперь? Не случилось и холерного бунта в Петербурге… ну и что? Никто не давал им волшебного пинка, это было решением личности. Может их пример подспудно и повлиял... и привел меня в итоге на этот балкон. А, скорее всего, так и было.

Я держала руки на животе и поглаживала его, успокаивая свою принцессу. Вот в чем действительно моя вина — за нее я испугалась с большим опозданием, вначале только за Димку с Дашей. Но всё я сделала правильно. Как там?.. Делай, что должен и будь что будет.

О Фредерике я старалась не думать. Получалось. Он точно жив, его где-то там лечат, а я буду ждать. Июнь, июль?.. мне нужно было это время. Чтобы родить и дождаться возвращения мужа. Всяко за это время что-то прояснится.

Когда Штутгарт уже значительно подуспокоился, мы вышли с черного хода, погрузились в закрытый экипаж и вернулись к себе домой.

Буйно цвели яблони, обещая богатый урожай и свежо зеленела трава в саду. А еще самостоятельно пошел на своих двух наш барчук... вернее, сразу побежал. Пришлось опять нанимать Анну – Даше было трудно гоняться за поверившим в себя Димкой, и с меня тоже догоняльщица сейчас была та еще.

К концу апреля нас навестил Горчаков. Радостно спеша к нему из сада, я натягивала на руки митенки, которые сразу вынесла мне Даша. И ничего подобного тому, что он озвучил, не предполагала:

— Таисия Алексеевна… король говорил со мной, и он полагает, что пора сопроводить вас в Россию. Что прикажете делать с этим? А я ведь предупреждал вас, — с укоризной смотрел на меня будущий канцлер Российской империи.

Я слабо улыбнулась.

— Не знаю, что будете делать вы, Александр Михайлович… я же в июне собираюсь рожать. А до этого ожидать здесь мужа — не верю в его гибель, — огладила я рукой складки светлого платья, — а король может говорить что угодно, но моему ребенку нужно имя и пока он не получит его, я с места не сдвинусь. Если же Вильгельм станет настаивать…

— Полагаю, что не станет, — покачал головой Горчаков, — я буду говорить с ним, попрошу для вас отсрочку. Но к июлю будьте готовы покинуть Вюртемберг.

— Я могу поговорить с журналистами…

— Это ведь разные вещи, Таисия Алексеевна. Кроме того, что вы невольно… я уверен в этом – невольно представили сомнению личные мужские качества Вильгельма, вы еще и вынудили его к неким мерам… Он явно имеет слабость к вам – не примите мое замечание за неприличное. Никому другому не было бы спущено с рук то, что сделали вы.

— Предотвратила революцию в Вюртемберге? – предположила я ровно.

— Это непростительно, поймите же вы! Вы посягнули на королевскую власть, противопоставили себя ей! – встав, закружил Горчаков по гостиной.

— Да понимаю я… — пришлось признать, — по всей видимости, Его королевское величество предпочел бы как раз революцию и свое противостояние ей, нежели чувствовать себя обязанным мне.

— Чувствовать вас разумнее и сильнее себя, Таисия Алексеевна… Ваш голос – он стал на октаву ниже, — резко сменил тему Горчаков.

— Он просто стал хриплым, Александр Михайлович. Я сорвала его, — отстраненно отметила я.

Это была потеря, но далеко не смертельная. Пару октав я потеряла, связки требовалось обучать пению с нуля, но я подозревала, что легкая хрипотца останется со мной навсегда. И не было у меня сейчас желания петь – я ждала Фредерика, беспокоилась и молилась о нем. Не знаю, что это было! Запоздалое осознание любви к нему — вряд ли… Но носить траур, смирившись с тем, что его больше нет, я не могла себя заставить. И сказать Даше не могла.

Еще 5 февраля родился будущий король Вильгельм II Вюртембергский. Празднование его рождения проходило не на должном уровне – никто еще не был уверен в бесплодности союза Карла и Ольги. А у меня все еще не было подарка для будущего короля-демократа. Но вот в конце апреля поступил первый скромный перевод из Пруссии на мой счет. А вместе с ним почти равный ему счет на оплату давно уже заказанной мною детской коляски в эксклюзивном исполнении. Она немедленно была отправлена по адресу проживания Фридриха и Екатерины Вюртембергских.

«Желаю вам прекрасных семейных прогулок. Таис Гогенлоэ-Ингельфинген» — гласила сопроводительная записка. Ответная с благодарностями порадовала – все-таки еще один голос за меня в королевском окружении.

Незаметно пришло лето.

Мне давно пора было начать носить траур. Смысла ожидать Фредерика не было изначально, но это было слишком больно – смириться, что его больше не будет… признать, что тело его, скорее всего, погребено в общей могиле безо всякого почтения… принять то, что некого теперь будет ставить в пример своим детям. Не с кем больше быть полностью откровенной и не на кого больше рассчитывать в трудностях.

Даже портрета его у меня не было!

В конце июня стремительными родами на свет появилась Анастасия, принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген. Ее рождение было подтверждено и зарегистрировано.

Молоко пришло быстро, в тот же день и я опять кормила грудью, вспоминая, как ревновала когда-то Анну, кормилицу сына. Весь мой негатив к ней был основан на ревности и зависти – сейчас я это понимала.

Крохотная… может потому, что девочка или так сказались мои переживания, дочка быстро стала очень хорошенькой. Светленькая, голубоглазая, милая и очень спокойная девочка. Плоть от плоти и кровь от крови Константина Николаевича Романова, писем от которого я так больше и не получала.

Горько, больно? Нет – ожидаемо. Предсказуемо, логично и закономерно. Только и правильно. Но как же горько и больно гадство!..

Накануне моего отъезда из Вюртемберга Ольга вдруг привезла приглашение во дворец на прием – там меня ожидал Вильгельм.

Чего ожидать мне в этом случае, я не представляла. Зовут тупо пожрать – не вариант… а больше ничего в голову не шло.

Вместе с приглашением Ольга Николаевна вручила мне большую коробку с богатым траурным платьем.

— Примите, Таис, — кивнула на него крестная моей дочери, — здесь не подарок, но мои сожаления в связи с вашим отъездом.

Я приняла.

Оказалось – Вильгельм отдавал таким образом дань Закону о печати, который вынужден был принять под давлением.

Все остальные происки либерал-демократов и потуги повлиять на него и протолкнуть свои требования накрылись медным тазом после моего отчаянного выступления. Злясь на меня, однако же король нашел теперь силы послать всех слишком уверенных в себе товарищей куда подальше — правительство Фридриха Ремера так и не было сформировано.

А вот свобода печати уже имела место быть, и журналисты хотели знать – а что там новая Брунгильда? Как там поживает наша черная принцесса?

— Фрау Гогенлоэ-Ингельфинген и ее дети всегда будут оставаться членами королевской семьи Вюртемберга, – вещал Его величество, — к нашему великому горю наш племянник Фредерик цу Гогенлоэ-Ингельфинген погиб во Франции… Примите еще раз наши соболезнования, — напоказ целовал он мне руку.

А может и не напоказ. Может перегорело уже в одном месте и самцовое самосознание уступило наконец место здравому смыслу. Но упоминать моего мужа в своих целях точно не стоило. И теперь пришла моя очередь обидеться и взять от ситуации все возможное. Пусть помнит меня долго… еще дольше, и еще… вечно пускай помнит!

— А я, в свою очередь, прошу прощения у Вашего королевского величества за неподобающие аристократке горячность и непродуманность. Но в том моем положении – в прекрасное и даже волшебное время, когда в женщине растет маленькая жизнь… в годину бурную и опасную, я вдруг поняла несравнимую ценность для страны себя и вас и поспешила опередить… Еще и вас я просто не могла позволить себе потерять, — делала е Вильгельму прощальный подарок. Но и не только ему:

— Сейчас понимаю, что страхи мои во многом были надуманы. Я давно уже пришла в себя и ясно чувствую поддержку королевской семьи. Она и в том также, что доходы с предприятия, в котором я приняла живое участие, долго еще будут служить финансовой опорой мне и моим детям, — промокнула я глаза тем самым платочком в золотых кружевах, врученным мне когда-то Вильгельмом.

На закономерный в этой ситуации вопрос журналиста – о каком именно предприятии идет речь, я сделала краткую, но емкую рекламу литейным мастерским герра Штрауба и новому изобретению – мясорубке.

— Ваши жены станут гораздо меньше времени тратить на готовку и отдавать его мужьям. Это маленькое, но бесценное приспособление вскоре будет в каждом доме, на каждой кухне!..

— Не смею больше задерживать, фрау Таис, — поспешил распрощаться со мной Величество уже после, когда прием подошел к концу.

— Спасибо за все! – наконец проснулась во мне совесть, а еще — сожаления, — вы прекрасно относились ко мне, несмотря на мой несносный характер. Ваш подарок – браслет… глядя на него, я всегда буду с благодарностью вспоминать вас и ту нашу поездку к Катрин. Вспоминать вас, как хорошего человека и правителя, способного на понимание и снисхождение к женщине в прекрасном, но и безумно тяжелом положении. Не держите зла, Ваше величество… а я помню о вас только хорошее, только оно для меня и было.

— Ступайте, — отвернулся Вильгельм, но потом еще окликнул меня, уже вдогонку: — Ваш дом, фрау Таис… он уже продан?

— Пускай… а пускай он будет ждать Фредерика, Ваше величество? – подрагивал мой голос, — за ним… там за ним будут присматривать.

— Ступайте… — сквозило в его взгляде уже не раздражение, но понимание вдруг. И еще… жалость?

А я давилась слезами, сидя одна в карете и мысленно прощаясь с периодом жизни почти в два года. Пускай я недостаточно высоко ценила мужа, но и кроме него… в Вюртемберге я встретила и узнала воистину незаурядных людей! И Вильгельм в их числе — я не знала современного правителя, достойного встать с ним в один ряд.

Николай? Ему еще разгребать и разгребать в России. Масштабы страны много значат, согласна… но и тем не менее — долго еще мы неспособны будем сравниться по общему уровню жизни с нынешним Вюртембергом. А когда наконец сможем, то и швабы ведь не станут стоять на месте? Нигде не было сделано столько открытий, выросло столько умнейших ученых… разве что в Англии?

А мы все еще владеем рабами.

Нет, несмотря на неоднозначное отношение к королю, все-таки я чувствовала к нему огромное уважение. И благодарность за то, что позволил сделать рекламу в своих интересах. Он же сразу все понял. И все-таки позволил…

Отчетливое понимание того, что вся моя так называемая хитрость и мстительность есть не что иное, как выступление в рамках дозволенного и на остатках королевской снисходительности ко мне, заставило разреветься уже по-настоящему.

Дома меня встретила почерневшая от горя Даша, которая наконец все поняла, увидев меня в трауре. Незнание ею немецкого языка позволяло мне долго молчать о Фредерике, но уже не теперь. Теперь не просто могла – я обязана была рассказать. И рассказала.

И плакать я уже могла – горло позволяло. Вот и выли обе…

Багаж мне помогли собрать и отправлен он был отдельно, с охраной, которую предоставил Вильгельм. Меня, Дашу и детей должен был сопровождать служащий российского посольства, убывающий в отпуск. Но и еще два товарища – король доподлинно хотел быть уверен, что я таки убыла? Буквально – под белы рученьки…

Так все и было – следуя, где на карете, где посредством железной дороги, наше семейство доставили в балтийский порт Пиллау, где устроили на торговый корабль, идущий прямиком в Лугу. В трюмах он вез стальные бруски, какие-то станки и еще пиво в бочках. Просторные каюты были отданы пассажирам.

Устроившись в одной из них, мы распрощались наконец с сопровождающими лицами и получили небольшую передышку.

Все это проходило будто мимо меня… будто не по-настоящему. Я мало что видела в дороге – все внимание забирали дети и желание устроить их удобнее и безопаснее. Я так устала от всего этого – эмоций, сборов, пересадок, дороги, общения с чужими людьми… что мало осознавала себя. Двигалась и действовала будто в строгих рамках заданной кем-то программы, не позволяя себе лишнего. Только необходимое.

Когда обстоятельства позволяли наконец, я обводила усталым взглядом устроенное на отдых семейство и буквально падала рядом, засыпая почти мгновенно. От Даши многого не ожидала.

Вряд ли я стану вспоминать это короткое по сравнению с тем, прошлым, путешествие, как более легкое. Вышла я из него вымотанной в ноль – под конец, уже в Луге затемпературил Димка…

До маменькиного имения добрались светлым днем. Кучер нанятого экипажа позвал меня, чуть притормозив карету:

— Барыня, а вот и оно, знацца – ваша Новгородка. Господское имение получается…

Я выглянула – на холме, который нам предстояло обогнуть, за высокими деревьями виднелся краешек типичного дворянского особняка. Небольшого.