Глава 17

— Удивительная у вас способность — выбирать себе помощников, Константин Николаевич, — заметил Корнилов, проводив взглядом тихо прикрывшего за собой дверь сверкающего, как новый рубль, Баташева.

Оправившись от тягот водного пути, тот быстро пришел в свое привычное состояние – безукоризненное. Первое время Константин с любопытством наблюдал воздействие внешнего облика своего нового адъютанта на окружающих. Не дам, с ними все было ожидаемо, но — офицеров.

Через месяц пребывания Баташева в новой должности Корнилов глубокомысленно заметил:

— Стал ловить себя на том, что невольно стремлюсь соответствовать столичному лоску Петра Денисовича.

— И не вы один, Владимир Алексеевич – весь штаб ныне идеально причесан, начищен и подчеркнуто манерен. Со временем пройдет, — усмехнулся Константин.

— Согласен. Вытянут не все, но стремление похвально, изрядно дисциплинирует.

Поражала не только способность всегда выглядеть безупречно, но и колоссальная работоспособность этого человека. Трудно сочетаемые вещи – знал по себе, потому что, когда буквально утонул в службе, оставшись в Севастополе один, забывал рубашки менять ежедневно. Брился, только придя со службы – выгадывал утром лишние минуты для сна. И к следующему вечеру понятно — выглядел не так, чтобы совсем идеально.

Уставал немилосердно. Засыпал, едва коснувшись щекой подушки.

А все дело в том, что, приняв предложение занять пост Морского министра, Лазарев ускоренно передавал Корнилову командование над Императорским черноморским флотом, его стараниями считавшемся на данный момент лучшим парусным флотом мира.

Но «ускоренно» вовсе не означало «небрежно» или «в спешке». Поэтому Корнилов, ожидающий к декабрю адмиральское звание, и Лазарев практически постоянно отсутствовали, вначале инспектируя черноморские порты — спешили управиться до осенних штормов. Далее все ожидали инспекцию собственно самого флота, состоявшего из двух дивизий — 14 парусных линейных кораблей, 6 фрегатов, 4 корвета, 12 бригов, 6 пароходофрегатов и нескольких других, вспомогательных судов. Лазарев напоследок нещадно драконил всех и вся, не давая никому малейшего спуску. Люди не спали сутками, полируя выучку экипажей и приводя состояние кораблей в близкое к идеальному.

В некотором роде Константин и рад был заботам, отвлекающим от дурных мыслей. Время шло, давая увидеть ситуацию с Таис будто уже с некоего расстояния. Спустя месяц она уже перестала казаться такой странной – он искал и обязательно находил всем ее действиям объяснения. И пускай не всегда они створились между собой, все равно он радовался каждой своей «догадке», «озарению», каждому предположению, которое говорило в пользу Таис.

Той Таис, которая вылечила его душу всего за несколько дней. Той единственной, которая только и могла это сделать.

Теперь уже он мог вспоминать Ахтырцева не в агонии или гробу, а совместную службу с ним, его глубокомысленные замечания, манеру держаться… Не мог не вспоминать, потому что скучал по нему. Только делал это уже без пожирающего чувства вины и боли – неделя с Таис показала, что жизнь идет, нет — она всегда торжествует над смертью. Что помнить надо, но жить потерями не стоит – не получится долго. И ничего особенного для такого осознания его женщина не делала, только смотрела на него, смеялась, говорила с ним, любила его…

Каким угодно, но неблагодарным он не был. И любить ее не переставал. Однако ответы были необходимы, ему нужна была ясность и определенность, чтобы строить планы на будущее.

Но для того, чтобы писать к ней, задав свои вопросы, но не дай Бог не обидев Таис, нужна была передышка. Вся эта будто и упорядоченная, но жутко утомительная суета должна будет завершиться с передачей флота. И только тогда он способен будет сосредоточиться на чем-то кроме службы и спокойно обдумать текст письма… а вначале просто отоспаться.

В начале ноября Лазарев с семьей убыл в Санкт-Петербург. Перед этим в новом здании Морского Севастопольского собрания им был дан бал для города и накрыт праздничный ужин.

Сверкали до блеска натертые душистой восковой мастикой паркетные полы, отражались в зеркалах многие свечи… Парами и группками входили гости нового Морского министра – сверкая улыбками предвкушения и камнями в дорогих украшениях… начищенными ботинками и золотыми на черном морскими эполетами и аксельбантами. Деликатный шум, шаги, легкая музыка…

Константин тоже выглядел безупречно, благоухая к тому же новыми мужскими духами от Альфонсо Ролле со свежим цитрусовым ароматом.

Парфюмы быстро возвращались в моду – и густые цветочные мыла и духи с одеколонами. И сейчас, кроме воска и букетов из местной оранжереи, зал быстро наполнялся иными запахами.

— Все цветете… и чудно благоухаете, Екатерина Тимофеевна, — заметил Константин, склоняясь в свою очередь к руке мадам Лазаревой.

— Ах, это зимние «парфюм де фурор», — кокетливо заиграл во второй женской руке веер, — Михаил Петрович выписал их для меня по совету вашего Петра Денисовича. При попадании на кожу он раскрывается хрустальными нотками… вы согласны с этим?

— Разбираюсь в этом гораздо хуже Петра Денисовича и сам пользуюсь его советами, но вам этот аромат идет необыкновенно. Будем все ужасно скучать по вам… и уютным вечерам вашего дома, Екатерина Тимофеевна. От всего сердца благодарю за них… за всегдашнее ваше гостеприимство, — склонился Константин в легком поклоне, понимая, что эта женщина еще и умна.

Ее готовность в любое время устроить мужчинам отдых и вкусно накормить их, составить компанию легким разговором... это ведь отнимало ее время, силы, да и просто денег стоило. Но вот вся ее забота и готовность поддержать таким образом мужа окупились и окупились сторицей... воистину, мужчину делает его женщина!

И, скорее всего, Лазарев принял должность, чтобы в том числе порадовать молодую жену – кто же из дам не мечтает блистать на столичных балах и в высоком обществе? А Екатерина Тимофеевна моложе Лазарева на двадцать четыре года – жива, весела… и без ума любима мужем.

— Зато отдохнете наконец от господина вице-адмирала, — радостно шутила женщина, поглаживая рукав супруга: — Напоследок дал он всем вам жару, господа?

— Искренне желаю того же Морскому министерству, — признался со смешком Великий князь.

Лазарев хитро усмехнулся куда-то в сторону – непременно, мол…

— Отдыхайте… кстати — у нас сегодня замечательное игристое вино. И хотя бы сегодня сделайте уже кому-нибудь ангажемент, Константин Николаевич, — отвернулась пара Лазаревых к другим гостям, ожидающим своей очереди представиться и приветствовать хозяев бала.

Костя отошел в сторону и, оглядевшись, искренне улыбнулся — рад был видеть крымского губернатора с супругой. А еще Мишу Дубельта, вдруг огорошившим его заявлением, что вскоре станет женат.

— Только не отговаривай меня. Владимир Иванович уже ох как старался, — предупредил он, с улыбкой наблюдая бальную круговерть: — Ставить в известность родных я и вовсе не намерен — однажды уже была попытка. Лишь заикнулся… даже имени девицы назвать не дали. Едва за холку не оттаскали, как нагадившего щенка! — зло оскалился он и хрипло выдохнул, с трудом успокаиваясь:

— Айбану восхитительна… «девушка, словно месяц» – с именем не ошиблись. Тиха, скромна, но глупо покорна, полагаю, не будет – взгляд хитроват. Дочь одного из Ширинских беев. Крымско-ногайский тюркский род, один из четырех сильнейших родов бывших Крымского и Казанского ханства. Будто бы кровь их от Чингизидов и корни ее уходят в Золотую орду. Эта будет достаточно знатна для них, полагаю… — зло усмехнулся, — впрочем, значения не имеет – возвращаться в Петербург я не намерен. Построю ей дом здесь – у моря…

— Но — вера, Миша, — тихо напомнил Константин.

— И с этим все просто – Ширины не отрицают возможности перехода в православие. Таковые зовутся потом Ширинскими – случаи были. Мою невесту уже обучает православный священник.

— Даже так, — задумался Константин, — не пожалеть бы тебе потом. И я не о женщине…

— О явной моей симпатии к татарам? – согласно кивнул Дубельт, — тут ты не прав — она существует в разумных пределах. И я говорил уже — хочу сделать все возможное, чтобы эти люди стали для нас не просто соседями, но и друзьями. Разумные люди. Вспомни… — блестели глаза друга, — везде случались восстания и мятежи низов – того же Халила в Османской империи или Пугачева у нас. И только в Крыму простой народ не был подвержен недовольству. В своей власти беи всегда опирались на него и были с ним солидарны. Здесь власть аристократии зиждется не на притеснениях, но на взаимном уважении. И я также уважаю их обычаи и образ мыслей. К примеру, то, что мы всегда считали якобы «долгом чести»… здесь же дуэли считаются самой позорной вещью. Вместо того, чтобы проливать свою кровь в единственном и странном сражении, они сохраняют ее, чтобы иметь возможность пролить ее во славу родины и за честь своего имени.

— И когда свадьба? – поинтересовался Константин, улыбаясь и слегка кланяясь проплывающей мимо в танце Амалии Петровне Пестель.

— Об этом извещу отдельно. Буду рад тебе и еще многих своих приглашу. Присутствие Великого князя станет там великой честью, первый гость будешь. Когда, спрашиваешь?.. Полагаю, что уже этой весной. Еще калым следует собрать, но это я уже решаю, — улыбнулся, как кот на сало…

— Кроме того, полагаю приурочить свадьбу к окончательному принятию одного решения и огласить его на пиру — это создание татарских боевых отрядов по подобию того, что уже есть в Севастополе. Но не только конных — им следует ставить более широкие задачи, нежели только штурмовые: патрулирование береговой линии и моря, устройство легких укреплений в слабых местах, а также защита их — на случай высадки с моря вражеского десанта. Чужие войска это, либо пираты – суть одна… Все игра та нейдет с ума! Только я не Севастополь – весь Крым защитить хочу, — хохотнул весело друг, блеснув глазами: — Уже решаю этот вопрос с беями и Пестелем… он ведь изрядно понимает во всем этом — настоящий вояка! С французами воевал, будучи зеленым корнетом, в 31-м в Польше во многих стычках участвовал…

Музыка смолкла и легкий шум отвлек друзей – вперед выступил Лазарев, представляя своего преемника:

-«Контр-адмиралов у нас много, но легко ли избрать такого, который соединил в себе и познания морского дела и просвещение настоящего времени… которому без опасения можно в критических обстоятельствах доверить и честь флага, и честь нации?..» Владимир Алексеевич как раз таков!

В возгласах и рукоплесканиях ответ Корнилова потерялся.

Затем последовал ужин, накрытый в соседней зале, а за ним опять танцевали… молодежь почти до утра. Бал удался.

С отъездом бывшего командующего флот на некоторое время получил передышку. К осенним штормам вернулась из испытательного крейсирования третья эскадра, в составе которой ходил паро-фрегат «Богатырь». Его посредством были проведены испытания новых морских снарядов со взрывателем ударного действия. Об успехе этих испытаний Корнилову докладывал сам изобретатель и артиллерист генерал-лейтенант Лехнер. Константин также при этом присутствовал, слушал внимательно… живо радовался, глаза горели.

Флот жил, учился, совершенствовался…

Весной планировали совсем завершить постройку минного заводика и начать отсыпку мола. А еще ожидали приезда Глазырина с чертежами винтового фрегата. Теперь сухой док и строительство парового флота было исключительно заботой Константина. Существовала такая практика — принимать капитану новый корабль с момента его закладки на верфи. Первый винтовой фрегат и наблюдение его постройки с нуля Костя хотел поручить Сергею Загорянскому, выписав того к весне из Николаева и поторопив потом в звании. Практика на паровике у него уже была, пускай и только колесном.

Костя уже несколько раз садился писать к Таис…

Но все не строились фразы, все не получалось так, чтобы и откровенно, и гладко. Ведь было уже об этом – что будто бы она использует его, лоббируя интересы евреев. Тогда Таис ответила резко и непримиримо, была обижена. И сейчас что – опять лить из пустого в порожнее?

Комкал листы, сжигал потом в каминном огне – ну не ложилось на бумагу, как надо! Откладывал на потом… вскакивал среди ночи, когда приснится вдруг нужная фраза… утром опять комкал – все было не то!

А потом нагрянул вдруг князь Барятинский — Барятинский Саша, в которого долго была влюблена Олли. Стараясь не выказать потрясения от того, каким сейчас видит его, Константин устроил ему комнаты рядом с собой – те, которые занимал когда-то Максимилиан. Дождавшись, когда освежится с дороги, накормил у себя. Расспрашивал об эпидемии, о стычках с горцами, здоровье…

А когда в разговоре всплыл вдруг Баден, куда тот собрался на лечение, сразу обрадовался и решился…

Не делился их с Таис историей, но дал понять свой к ней интерес… просто живой, человеческий, попросив заехать и узнать – благополучна ли? В подробности вначале не вдавался, делал отстраненное лицо… и видимо перестарался с этим — слишком сильно хотелось говорить о ней. И вот эта возможность вдруг представилась, еще и Саша подстегивал его расспросами. И он говорил — о фрейлине сестры. Что дивно поет и талантлива безмерно… умна и легка в разговоре… исключительно хороша собой. Увлекся.

А Барятинский ответил вдруг резкой отповедью.

Не о святости церковного брака говорил, но о мужской ответственности. И опять же – не перед кем-то еще, а перед самой женщиной. Кратко воззвал к совести и ушел к себе спать. Вернее похромал, опираясь на трость.

Это и еще давняя симпатия к нему не дали ответить в свою очередь и в равной степени… да и что он мог? Похоже Барятинский всерьез считал себя братом Таис, а это уже несколько иное… Костя чувствовал себя необъяснимо виноватым. В чем – не смог бы ответить даже себе. Что любит, что сложности у них – разные и много их? Что неспособен устоять перед ней и с ума сходит, только увидев?

В итоге так и не решился передать с князем подарок для Таис. Те самые волшебные духи – зимние, с нотками хрустальной чистоты. Решил приурочить подарок к Рождеству. Как раз должна была вернуться в Вюртемберг Олли, а с ней и ее статс-дама.

Баташев со временем стал тенью молодого контр-адмирала. Ненавязчивой, изысканной и даже блистательной тенью, на фоне которой, однако же, тот не терялся. Дело в том, что его адъютант умел делать «служебное лицо».

Объяснить это, опять же, Константин затруднился бы, но так оно и было – на службе Баташев умел выглядеть просто инструментом. Всегда при писчих принадлежностях – с остро заточенными карандашами в аксельбантах и планшетом с листами бумаги, он готов был моментально записать распоряжение и сделать все для того, чтобы оно было выполнено. Постепенно взял на себя обязанность следить за гардеробом начальства и регулярностью употребления им пищи. Это все было удобно и, в принципе, будто бы даже нормально…

Но тут случайно выяснилось еще одно – адъютант каждый раз дегустировал его еду на предмет яда.

Однажды Костя был так голоден, что, влекомый запахами еды, не стал заказывать ее в нумер, но прямо от входной двери свернул в ресторанный зал гостевого дома.

— Никак нельзя… простите, но подобное нежелательно, Константин Николаевич…

Еще через минуты уже в своих комнатах Константин тихо орал на Баташева, едва сдерживая голос:

— Не смейте более заниматься этой… чушью! Вздор, нелепица, чепуха всё! Вы не имеете подобного права, Петр Денисович! Я не давал вам такого права!

— Я сам взял его, Ваше высочество и уступать никому не намерен, — тихо отвечал мужчина, — можете устранить меня с должности, но и тогда заниматься этим будут, но кто-то другой. А это уже зря – полностью доверяю я только себе.

— Уйдите, — тихо попросил Костя.

На глаза наворачивались слезы – от бессилия, от глупости всего происходящего. И что ему делать с этим вот… с такой глупой, нелепой преданностью? Зачем, почему, откуда вообще это все?!

Ближе к декабрю случилось еще кое-что...

В один из дней он собрался на Малахов холм. Взобравшись по утлой лестнице на крышу башни, долго сидел там, устроившись меж зубьев парапета. Смотрел вдаль, изучал взглядом полностью готовый к работе сухой док… Постепенно воображение нарисовало ему стремительный абрис стройного парусника… но разум исправил прекрасную иллюзию и вот перед глазами уже окованный медью корпус парового фрегата, вооруженного стальными дальнобойными пушками… Максимилиан писал, что уже запущено строительство литейного завода, пока еще только стен. На закладку плавильных печей с Урала прибудет сам Аносов, принявший предложение возглавить будущее производство российской стали.

Еще Косте ясно виделся каменный мол, защищающий гавань. И разросшийся многократно, уже взобравшийся на холмы снежно-белый красавец-город, прикрытый от моря стенами могучих фортов, вооруженных стальными пушками…

Это его будущее, то, ради чего все задумано и затеяно.

Реальность же… верный Баташев сидел внизу, устроившийся у подножия башни и терпеливо ожидал его. А карман жгло письмо из Штутгарта от мужа Таис.

И все сказанное в нем было сказано правильно. Наверное, он всегда это знал, но смел надеяться… понимал умом, но совсем терял его рядом с ней. Кто-то сказал ему когда-то… память подводила – что больнее всего ударит по женщине. Пока это были просто слова, он мог позволить себе игнорировать их. Сейчас это стало реальностью – репутация Таис могла серьезно пострадать из-за него.

Имей он сейчас что-то предложить ей… но все будто один к одному – складывалось против них. Король, нелепая слежка, муж ее, взывающий к совести буквально по следам Барятинского… — то ли плакать хотелось, то ли горько посмеяться надо всем этим.

Неужели судьба существует? Иначе откуда все эти препоны… Но тогда она воистину немилосердна к нему.

Коляска, которую наняли от Графской пристани, вынырнула из-за сплетения бульварных ветвей и подъехала к гостевому дому. Вначале, как всегда, из нее вышел Константин, за ним шагнул Баташев…

Резкий толчок в спину совпал с грохотом выстрелов! Полуоткрытая им дверь опять захлопнулась, а сам Костя рухнул на камни мостовой, придавленный к ним тяжелым телом адъютанта.

Секунды было тихо… страшная, удушающая тишина, прерванная тяжелым хрипом над ухом. На шею хлынуло горячее, обжигающее – кровь?

Слышался топот, еще выстрелы, крики… Он пытался подняться, но Баташев вцепился в его одежду и не отпускал, продолжая держать. Хотя смысла в этом уже не было.

— Господин контр-адмирал, позвольте помочь… — его вызволили наконец и помогли встать.

— На вас кровь, вы ранены?!

— Не моя… благодарю – сам я в порядке, — шевельнул плечами Константин, тронул шею ладонью и взглянул на нее – кровь. Темная, начинающая густеть прямо на глазах. Склонившись к адъютанту, он осторожно перевернул его на спину, вызвав этим болезненный стон… жив!

— Держитесь, Петр Денисович, сейчас будет доктор, — быстро осматривал он тело Баташева на характер повреждений. Предплечье, локоть, и еще одна пуля вошла в плечо выше лопатки – все с левой стороны.

— Не смертельно… не должно быть смертельно, — бормотал он, зажимая особо кровящее попадание рукой, обернутой носовым платком.

— Я рад, — и Баташев обмяк, сомлев.

Подошедшие люди внесли его в вестибюль и уложили на банкетку. Длинные ноги свешивались с нее, высокий мужчина не умещался.

— Вместе с банкеткой несите к нему… кладите на кровать.

Доктор, осмотревший и перевязавший раненого, честно признался: — Ничего не могу обещать… но сразу скажу — руку придется отнять, локоть полностью раздроблен пулей. В остальном же… сделаю все возможное.

Теперь уже Костя не отходил от Баташева – до и после операции. Забыв о времени, работал сиделкой, санитаром – кем угодно… Делал холодные компрессы на лоб, когда поднялся жар, обтирал торс водой с уксусом, сквозь зубы посылая вдаль навязчивых помощников. Когда понял, что жар не спадает, отругал доктора… и велел хоть из-под земли достать местного травника, слухи о котором давно ходили в городе. Того привез через день Миша Дубельт — слава Богу и телеграфной связи между Севастополем и Симферополем, проложенной не так давно. Низенький седой дедок что-то бубнил на татарском, чем-то обкладывал культю и что-то вливал в рот больного.

Костя молился рядом, обещая все кары небесные и людские… уже понимая кому обязан очередным покушением, хотя стрелка и не взяли живым, подстрелив насмерть.

В этот раз это была просто месть и ничего более. Хорошо же — и он теперь будет просто мстить. Хотя нет... не только.

Когда Баташев пришел в себя и первый раз за несколько дней, с трудом подняв веки, слабо улыбнулся, Костя спрятал лицо в ладони и молча заплакал — просто устал. Устал бояться, что может потерять еще и этого человека.

Слабость эта была краткой – секунды, минуты? Встав, он оправил на себе одежду.

— Петр Денисович, угрозы вашей жизни более не существует. Теперь у вас нет левой руки до локтя и это прискорбно, но уверен – и без нее вы будете выглядеть блестяще. А еще… — улыбнулся ободряюще, — теперь дамы будут особенно к вам расположены. И еще одно — полагаю, что ранение не помешает вам оставаться полезным мне. Ожидаю вас на должности моего адъютанта. Сейчас мне уже пора, а вы слушайтесь во всем Галим-табиба… — низко поклонился Костя сидящему на коврике дедку, — Ислам осуждает магию как великий грех, но видимо вера в справедливость Аллаха прочно переплелось в мировоззрении этих людей с верой в духов и шаманов… Здесь был мой друг – Дубельт Михаил Леонтьевич, это он помог найти лекаря для вас и заодно просветил меня в том, что колдовство у татар, это не просто набор магических ритуалов… Магия сихров будто бы где-то на грани добра и зла, они могут быть одновременно и злыми, и добрыми, спасая людей. Галим-табиб из последних… или же это я сделал все, чтобы так случилось – как и вы сделали все для меня, прикрыв собой. Выздоравливайте. И помните – я жду вас.

Дав себе сутки на отдых, оделся в мундир, поел и отправился на службу. Постучавшись к Корнилову, попросил разрешения войти. Присел и улыбнулся, спокойно доложив:

— Владимир Алексеевич, сейчас затишье меж осенними и зимними штормами. Все еще затишье, которое вскоре завершится. До того мне нужно успеть… полагаю двух транспортов под охраной «Богатыря» будет достаточно. Транспорты следует грузить вооруженными под завязку абордажными и штурмовыми командами… до безопасного упора. «Богатырь» снарядить полным боекомплектом новых снарядом. Я иду на Одессу…

*** Справка: на самом деле изобретатель русской стали Аносов погиб в Омске в 1851 году, замерз под перевернувшимися санями, не оставив никому рецепта ее изготовления. Обухов продолжил его дело (методом тыка) и первая сталь была вылита только в 1864 году.