Глава 18

"Иду на Одессу?!"

Корнилов молчал, пытаясь прочесть ответы на спокойном лице человека, сидящего напротив.

Что он знал о нем? Казалось бы, уже достаточно. В том числе, что единственный недостаток этого юноши — его молодость. А чем она опасна, еще помнил по себе – когда сильно переоцениваешь свои возможности, увлекаешься, торопишься в суждениях и действиях. Взрослых людей даже в новых ситуациях выручает привычка, наличие похожих жизненных примеров. У молодых людей этой привычки часто ещё нет.

Кого другого он просто не стал бы дальше слушать, настолько нелепо прозвучало то, что услышал.

Но Романов пользовался сейчас преимуществом рождения, а он вынужден был считаться с этим. И его явно же провоцировали – такой… нагло-показательной безмятежностью при всей абсурдности сказанного. Терпеть подобное виделось уже настоящим издевательством, и мужчина терпеть не стал:

— Извольте объясниться, господин контр-адмирал! Не намерен строить предположения и угадывать по лицу. Что за… ересь я сейчас услыхал?

— Вы поверили и возмущены, – кивнул Константин, — а теперь предыстория моего решения…моего решения , Владимир Алексеевич, которое надеюсь станет и вашим, поскольку иного выхода я просто не вижу, хотя старательно строил под него фундамент – не сработало!

— Итак… — скрипнул зубами командующий флотом.

И Константин, как на духу, выложил всю эпопею с мышьяком. Об отравлении Ахтырцева и последующем… по факту собственноручном убийстве Юлии Михайловны Грейг, женщины. И рассказывал он об этом слишком ровно и безэмоционально, что скорее говорило об обратном. И вот тут Корнилов потерялся… Похоже, он совсем не зналэтого Романова. Собственное мироощущение не позволяло однозначно оценить подобный поступок. У него не просто слов – мыслей на этот счет не было!

Мужчина перевел взгляд на окно, за которым продолжался тихий пасмурный день. Тишина, почти штиль… затишье перед бурей.

— А сейчас – собственно… — продолжал Константин, — мой дед был убит, дядя убит, отца сумели прогнуть под себя. Будем здесь откровенны — разговор, предполагающий такой вывод, меж нами уже был. Ничего не могу сказать о цесаревиче… отец стал нуждаться в более серьезном отдыхе и будто бы даже оставляет Александра Николаевича по нескольку дней «на троне», скажем так — доверяет принимать решения, пускай они и не масштабны. Как Саша справляется, понятия не имею, но его слабые стороны хорошо всем известны, не так ли?

— Допустим, — насторожено согласился Корнилов, — но к чему вся эта преамбула?

— К тому, что ломать принялись уже меня, Владимир Алексеевич и яуже нахожу в себе последствия… Недостатки свои хорошо знаю, но ко всему последнее время стал слезлив и чрезвычайно подвержен лишним эмоциям: гневу, подозрительности. А еще в обстоятельствах, когда контроль над собой особенно необходим, я частично теряю его, становясь неспособным довериться кому-либо, что недопустимо для человека военного, — не выдержав напряжения разговора, Константин встал и отошел к окну. Стоя спиной к собеседнику, продолжил, и голос его звучал теперь тише и глуше:

— Вот вам пример: я не мог заставить себя отойти от Баташева ни на миг. Но самое страшное – получил только подтверждение тому, что полагаться следует лишь на себя. Если бы не услыхал когда-то краем уха… то никто и не стал бы искать этого... табиба и Петра Денисовича уже не стало бы. Кроме того, я более не могу позволить себе обычной человеческой потребности – стать счастливым. И не потому, что обязательства перед родом – это так или иначе преодолимо, но потому, что ужасно боюсь выявить эту свою слабость!

— Но они есть у всех… вы сейчас о женщине?

— Я изъясняюсь сумбурно – простите, — волнуясь, сильно потер Константин лоб: — Не всё могу… но скажу главное – незаметно, но неотвратимо я превращаюсь в отца. Теперь я очень хорошо понимаю его, просто отлично! Он так же никому не доверяет и сам… всё старается делать сам. И – не успевает! Теряет время, здоровье, возможности… что только на руку тем, на кого у него просто нет времени, чтобы с ними разобраться.

— Но – Одесса? – напомнил командующий.

— Независимо от того, кто стоит за покушениями — доподлинно знать этого я не могу, хотя и предполагаю… но это, скорее всего, все же не месть за мадам Грейг. Я много думал об этом в последние дни. Личная месть – слишком опасно и слишком мелко, когда на кону фигура моего масштаба… простите такую нескромность.

— Да что уж... – отмахнулся Корнилов.

— Видите ли… последнее время отец «отбился от рук», — хмыкнул Константин, — позволил себе «непослушание», скажем так. Это Указ об ужесточении наказания за растрату казенных денег. Я не особо жестил в нем, Владимир Алексеевич, даже смертная казнь там не предусмотрена, о чем уже сожалею. Высшей мерой только конфискация капиталов да лишение дворянской чести. Но и это вопиющий жест неповиновения — император позволил его себе, вдруг почувствовав поддержку. И это я, Владимир Алексеевич – в их глазах это я. Хотя все обстоит совсем не так – я поставил отца в условия выбора и выбрал он меня. А потому и устранить нужно меня, верно? Чтобы указать ему место.

Корнилов сделал несогласный жест — сомнительно мол... но поинтересовался:

— «Их» вы говорите… это кто-то уже известный?

— Нет. Нельзя сказать, что это происки одного злого гения, так как все длится гораздо дольше человеческой жизни. Не замысел это, но общая идея, Владимир Алексеевич — в который раз убеждаюсь! Единственная цель которой — внушить самодержцу понимание того, что единовластия не существует. И он всегда должен руководствоваться не столько интересами державы, столько интересами некой группки людей, смеющей ему диктовать. Не понял Павел Петрович, не внял этому внушению Александр Павлович, но понял и в итоге сломался отец, — прозвучало горько и слишком просто, наверное, для такого заявления:

— Не смею винить его в этом! Но нельзя человеку с настолько великой ответственностью иметь личные слабости. Его слабость, это мы — семья. Как тогда вообще длится до сих пор царский род – спросите вы? Да просто — там было мало любви или же ее глубоко прятали. Император Павел, к примеру, был равнодушен к жене и жесток к своим детям, как были жестоки и с ним. И до него также… уже как некая закономерность. Но вот отец безумно любит нас и всем это известно.

Корнилов согласно молчал. Что согласно, Константин, оглянувшись, понял по выражению лица и взгляду… продолжил уже спокойнее:

— Одесса ли это, либо давно уже Санкт-Петербург – не столь и важно. Но с Одессы все началось. И сейчас это, по сути своей, государство в государстве, чего быть никак не должно. России нужны деньги. Мне нужны деньги. Вы не представляете – сколько срочных прожектов! И везде нужен капитал, но его миллионами ворует Одесса… уже вполне легально по общему умолчанию.

— Но не вся ведь Одесса, Константин Николаевич?

— Я не собираюсь расстреливать или брать ее штурмом, если вы об этом, — усмехнулся Константин, — представьте только реакцию общества и заграницы в подобном случае. Даже сойди я с ума и то… вы бы не позволили! Но ведь поверили вначале — что я способен? После второго покушения, на взвинченных нервах, крайних эмоциях и пользуясь своим рождением.

— И каков тогда настоящий план?

— А план мой таков…

Через два дня в то время, как три колесных паро-фрегата окончательно проверялись на укомплектование всем необходимым для похода: углем, продовольствием, водой и боезапасом, в штабе Черноморского флота шло совещание.

— Приказом по флоту начальником экспедиции назначаю контр-адмирала Романова, — вещал Корнилов, — поход к Одессе агрессивной цели не имеет, но готовыми следует быть ко всему. В том числе применить при необходимости оружие. Принимать такое решение станет опять же контр-адмирал Романов. Прошу, Константин Николаевич — передаю вам все полномочия, — вручив приказ, пригласил он Константина и еще восьмерых присутствующих здесь офицеров к столу. Прижатая по краям пепельницей и парой книжных томов, там разместилась карта северной части Черного моря.

Константин обратился к офицерам:

— Цель похода – демонстрация русского флага, — усмехнулся он на удивленные взгляды, — Борис Федорович, я иду с вами, стало быть, уравнителем походного ордера станет «Варшава». Состояние моря позволяет использование паровой машины. Самым разумным полагаю составить в походе кильватерную колонну. Связь, как обычно – посредством сигнальных флагов и флажного семафора. В условиях плохой видимости посредством колокола, хотя переход не должен составить трудностей. Курс проложен, предлагаю ознакомиться… Замечания, вопросы?.. Тогда попрошу карту Одессы — будем смотреть порт и город.

Карту на столе быстро сменил, скатав в рулон и разложив следующую, адъютант Корнилова.

— Владимир Сергеевич, Даниил Аристархович… вы знаете Одессу сызмальства и часто бывали там в последние годы. Мы с вами продолжим в походе, после чего я должен знать ее не хуже вашего. Господа… — обратился он к остальным присутствующим, — в ориентировании по городу командиры штурмовых отрядов... — кивнул он двум офицерам, — обязаны будут прислушиваться к лейтенанту Иванчуку и капитану второго ранга Забеле. Но только в этом – в остальном решаю я. Предварительная задача по прибытию – встав на якорь, ожидать моих распоряжений, машины держать под парами. Последнее совещание, если сочту его необходимым, состоится на одесском рейде.

— Позвольте вопрос? — вызвался один из офицеров.

— Слушаю вас, господин капитан-лейтенант, — всем телом развернулся к нему Константин.

Невольно зябко поведя плечами, тот все же продолжил: — Генерал-губернатор Новороссии, граф Воронцов извещен о походе к Одессе?

— Нет. По попущению графа Воронцова как раз и случились причины, послужившие поводом к экспедиции. Михаил Семенович оказался не в состоянии совместить полноценное управление Новороссийским краем, Крымом и Бессарабией. Хотя сразу следовало предположить, что это невозможно в принципе. И хотя им сделано изрядно для процветания Одессы, процветание это во многом произошло за счет остальной России. Не умаляю прочих, многих заслуг графа, но и не считаю сейчас возможным инужным … отвлекать Михаила Семеновича в разгар его противостояния с Шамилем. Мы с вами будем иметь дело с военным губернатором Одессы Александром Ивановичем Казначеевым. Я достаточно полно ответил на ваш вопрос?

— Вполне достаточно. Полагаю… Одессу в будущем ждет отдельное управление? — предположил офицер.

— Решать не мне, но действительно — Бессарабии хотелось бы отдельного внимания. А теперь, собственно — о действиях штурмовых команд на суше... — после краткого разбора этих действий, ответив на некоторые вопросы, Константин коротко выдохнул и широко перекрестился: — Раз все прояснили… с Богом, господа?

— С Богом! – согласились, дружно крестясь, все остальные.

— Обед нижних чинов завершен, — взглянул контр-адмирал на показания брегета, — начинайте амбаркацию (*посадка войск на корабли с целью перевезти и выгрузить их в районе новой дислокации).

Вскоре, густо дымя углем, паро-фрегаты тихо прочапали на движителях к выходу из бухты и в достаточном удалении от берега выстроились в кильватерный строй. При неизменном состоянии моря переход должен был занять около двух суток.

Почти все это время, только с перерывами на еду и сон, в кают-кампании или продолжалось обсуждение сухопутной операции, или же сам Константин изучал карту города. Подставляя лицо легкому бризу, часто стоял на палубе, прикрыв глаза и просчитывая раз за разом свои действия, предварительно оговоренные с Корниловым. Обдумывал манеру поведения, строил фразы…

Странное состояние. Стоит человек вот так, не двигается, а внутри него – постепенно набирающий силу шторм… решительная и собранная готовность ко всему – даже к смерти. Полная отстраненность от всего, что не относится к нынешней цели – понял он себя наконец.

И подумалось вдруг – а что сказал бы обо всем этом Ахтырцев? Точно не смолчал бы, если не согласен. Однажды, в очередной раз услыхав слово «паровик» из уст начальства, заметил:

— В обиход давно уже введено слово «пароход» — русским офицером Рикордом, участником первого рейса первого российского парохода, построенного на базе баржи еще в пятнадцатом году. Так отчего тогда всегда так пренебрежительно — «паровик», Константин Николаевич?

Да потому, что привычка была — пренебрегать! Потому что влюблен был в белые паруса, а не угольные дымы. Не понимал неотвратимости прогресса и внутренне сопротивлялся ему.

Кто знает, что происходит там, за чертой?.. — наблюдал Костя низкое серое небо. Может смотрит он сейчас вон с той тучи... глядит разочаровано, молча осуждает. Баташев напротив — одобрял его во всем без исключения…

Одесса предстала взглядам моряков ровно через двое суток. Высокий обрыв к морю с кубиками зданий на нем, широкая подобно бульвару лестница, устремившаяся вниз к морю; молы, обнимающие собой морскую зону порто-франко; множество «купцов» на рейде…

— Свистать всех наверх! Из бухты – вон! (*Команда в момент отдачи якоря во избежание случайной травмы от сложенного кругами (бухтой) троса).

— Кормовой якорь отдать! — и глухо ударилось, рассекая воду, тяжелое кованное железо.

— Травить кормовой канат!.. — после недолгой паузы прозвучало следующее: — Отдать носовой якорь! Выбрать кормовой канат для постановки на два якоря! — звучало привычно уже, почти по-домашнему.

— Вывалить штормтрап и шпюпбалки за борт! Задействовать грузовые сейтали!.. – шла обычная работа по спуску шлюпок.

Когда первая отвалила от борта, в ней, кроме вооруженных матросов штурмовой команды, присутствовал ее командир и Константин. Как положено, при сабле, которая полагалась к парадному мундиру и с револьвером в поясной кобуре.

Дальше, когда на берегу собрался весь состав команд, действовали, как было задумано ранее – походным строем, безо всякой помпы поднялись в город по Потемкинской лестнице. Достигнув Екатерининской площади, свернули в конец Николаевского бульвара, куда указывала бронзовая рука герцога Ришелье. Только в этом году назначенный по протекции Воронцова на пост градоначальника Одессы Казначеев еще не успел обзавестись своей резиденцией и пользовался для этого с согласия отсутствующего хозяина Воронцовским дворцом.

Костя знал этого человека. Недолго и не коротко – участник сражения при Бородино и бывший полковник, до своего назначения в Одессу Александр Иванович успел побывать Таврическим губернатором и не только…. Великому князю был в свое время представлен в качестве предводителя дворянства Таврической губернии. Мелькал потом иногда на балах и прочих городских мероприятиях.

Особо интересен Константину он стал только недавно и вот что он уже знал об этом человеке – тайный советник Казначеев никогда не страдал страстью личного обогащения. К шестидесяти годам располагал крохотными родовыми имениями в Тверской и Рязанской губерниях, где имелось всего 150 душ крестьян, в Крыму вместе с женой княгиней Волконской владел виноградниками — в Судакской долине и Ялтинском уезде. Кроме того, обожал детей и становился крестным всем, за кого только просили.

Всё это вместе давало надежду найти в Казначееве союзника.

Воронцовский дворец представлял собой целую барскую усадьбу и был построен на самом северном краю приморского холма, где когда-то стояла татарская крепость Хаджибей. Здание Константину понравилось, поскольку было полностью в стиле ампирного Петербурга. Особо впечатлили оранжерея, окруженная вверху оббегающей галереей, вся завитая плющами и… еще чем-то зеленым. И фонтан, и красочная чугунная решетка…

Огороженный ею, перед дворцом раскинулся сад, спускающийся с обрыва к морю. Здесь адмирал и приказал расположиться отрядам – временно, до особого распоряжения.

Сопровождаемый хозяином к библиотеке (она же кабинет), не особо трудился рассматривать интерьеры парадных комнат первого этажа — все было знакомо: вычурно, богато, помпезно.

Уже на месте мужчины наскоро обновили знакомство, в том числе бокалами шампанского.

Затем по просьбе гостя градоначальник отправил посыльных к самым влиятельным коммерсантам Одессы еврейского происхождения. Приглашение было устным из-за срочности. Эти люди приглашались во дворец к шести часам, то есть – через два часа, что давало время Константину полностью ввести в курс дела самого Казначеева. Его миссия уже почти и не составляла тайны – все и так должно было открыться вот-вот, а мнение опытного, пожившего уже человека могло оказаться полезным.

Тот не отказался оказать всяческую поддержку, усомнившись в единственном:

— А стоит ли рушить? Режим порто-франко показал себя действительно выгодным – беспошлинная торговля привлекает заморских купцов ценами и тем, что здесь не существует таможенных задержек.

Отодвинув легкий тюль, Константин выглянул в окно... сняв шинельные скатки — все еще стояли довольно теплые погоды, команды расположились на садовой траве. Но об этом после — сейчас требовалось не упустить мысль... сравнить разные мнения о таможенном режиме, введенном в Одессе еще в девятнадцатом году.

— Уже вижу здесь противоречие… но продолжайте — кроме беспошлинного ввоза и вывоза товаров, что еще дает порто-франко?

— Разрешается беспрепятственно выгружать и хранить товары, переупаковывать и перерабатывать их без пошлины, пока они не вывозятся внутрь России… таким образом в Одессе хорошо развита мелкая промышленность.

Константин усмехнулся – все так… но разговор продолжил:

— То есть, мы добровольно лишились колоссального дохода от пошлин и налогов. Кроме того, не существует гарантий, что товары не являются контрабандой – ввоз ведь почти нелегален. Далее… промышленность Одессы сама легко избегает налогов, поскольку существует неучтенность товаров.

— Отчего же сразу — неучтенность? – Казначеев протер носовым платком залысины, растерянно глядя на гостя.

Константину вдруг стало жаль его – даже не месяцы, только недели человек в должности. Вполне мог и не знать всего этого, но предположить-то мог? Всё ведь на виду! Хотя – возраст… градоначальник выглядел гораздо старше своих шестидесяти.

Раздражение в себе адмирал подавил, постаравшись смягчить тон и голос.

— Скорость досмотра и его качество вещи несовместимые в принципе, Александр Иванович. А раз вы утверждаете, что поток товаров плотен… это означает только одно – чрезвычайную перегруженность таможни. Полагаю, что многие товары идут и вовсе без досмотра… и какое же раздолье здесь для нечестных таможенников!

— Но существует установленная отчетность!

— И кто именно проверяет ее подлинность? Как часто? Выборочно или это принятый порядок? Не трудитесь – я понимаю, что всё знать вы еще не можете – попросту не успели.

— Верно, но в ваших устах звучит как-то… слишком уж удручающе, — вздохнул мужчина.

— Боюсь, что так все оно и есть. Кроме того, полагаю... — задумался Константин, — такое послабление для одесских промышленников создает неравные условия для остальных, подрывая таким образом честную конкуренцию.

— А вот здесь примите мое самое глубокое уважение – быстро схватили: попросту не хватает земли, и коммерсанты Одессы разделились на две большие группы — те, чьи конторы, производства и склады находятся в черте порто-франко, и те, кто вынуждены работать вне этой черты, а значит закладывать в расходы уплату пошлины. За землю ведутся кровавые войны, каждый аршин здесь «золотой».

— Пожалуй, и достаточно об этом… Позвольте расстегнуть мундир, Александр Иванович – душновато у вас. Попрошу вас выделить место для встречи с коммерсантами где-нибудь так, чтобы из окон не заметны были мои люди… вернее – последующие их действия. И еще попрошу вас поручить кому-то озаботиться их нуждами на ближайший час. Еда не нужна, но вода не помешает, а еще пускай обозначат место под гальюн, — отставил Костя недопитый хрустальный бокал.

Шампанское осело на его стенках мелкими пузырьками…