Глава 25

Поездка в Польшу действительно планировалась. Причин было много, в том числе волна революционных выступлений в Европе и мартовский императорский манифест в связи с этим – он получился немного… слишком. Непререкаемый и даже ультимативный тон вызвал недоумение в Европах и опасения в самой России.

Предназначено же обращение было в первую очередь полякам. Все случилось очень некстати… совпало крайне неудачно: в начале 48 года император решил лично заняться польскими дворянами и проверить их отношение к государственной службе. Приказал составить списки поляков в возрасте от 18 до 30 лет, которые прошли проверку дворянского достоинства, но нигде не служили. На основе этого списка запретил этим людям занимать какие-либо посты в Польше или Западных губерниях.

И не было здесь сложного умысла — он всего лишь стремился приблизить управление Царством Польским к общеимперскому порядку.

Конечно, последовала волна недовольства, а революционная ситуация в Европе только подстегнула его. Плюсом к таким неприятностям шла засуха этого лета. Неурожай угрожал многим губерниям, в том числе Малороссии и Польше. Пожары настигали город за городом, а с началом лета проснулась холера. Вспыхивала отдельными очагами и, хотя и не продвигалась в глубь страны, однако же требовала средств и усилий. В стране отчаянно не хватало денег и опять Штиглиц шел с протянутой рукой к Ротшильду…

Трудное время.

К «предсказаниям» Шонуровой всерьез император не отнесся. Она ошибалась даже в ближайших: «очень скоро» в Польшу он уже не собирался в связи со всеми этими сложностями – теперь только к концу следующей зимы. Прозвучало правда еще одно – в сентябре вспыхнет венгерское вооруженное восстание? Это уже была бы причина прислушаться, что случится вряд ли. Ее заявка на личную победу над холерой опять же — давала повод сомневаться и во всем остальном.

Это было даже не смешно. Возмутительно!

Победа эта случилась благодаря усилиям огромного числа людей. Но главное – многолетним наблюдениям, которые похоже все-таки именно у немцев получилось сложить воедино. Далее последовал вывод, но и его сделали бы раньше или позже… не они, так кто-то еще. Что чистота неотделима от здоровья, можно было предположить еще в 1778 году – французы собрали тогда в Тулоне мощнейший флот, чтобы раздавить британцев. Преимущество при этом имели такое, что предстояла не война, а избиение младенцев.

Британские корабли всегда сверкали чистотой — матросы каждый день скребли палубы морской водой с песком. А у французов – грязь, влага, гниющие объедки меж досками. Через пару недель по кораблям пополз тиф… Британцы готовились к последнему бою, а французы даже не вышли из порта – экипажи слегли. В итоге – шестьдесят шесть грязных кораблей проиграли тридцати чистым, даже не встретившись в бою.

Каждому открытию есть предпосылки, но привести к нему должны определенные обстоятельства. Вполне возможно, что и внезапное озарение, как в этом случае. Но отнюдь не Шонуровой – оказалось, что этим летом в клиниках Вюртемберга законодательным порядком были введены нормы чистоты, и приняты единым днем они не могли быть – явно же к подобному шагу долго и кропотливо готовились.

Но пускай будет так – он дождется осени, все будет зависеть от сентября. Возможно, и от весенней поездки в Польшу. Если венгры действительно возьмутся за оружие… но загодя об этом он предпочитал не думать – чертовщину не любил и даже побаивался ее, в чем никогда не признался бы, разве что себе самому.

Но Шонурова позволила себе слишком многое. Слишком… сдержался тогда он ценой невероятного усилия. Не потому, что поверил бреду, что услышал от нее, а скорее вопреки ему… ограничился надзором. Пока – надзором.

Только из-за Кости.

Прошло много времени, у него уже случилось после этой девицы крымское увлечение… глубокие чувства к фрейлине позади. Но они были — самые первые, а значит сильные. Получи сейчас Шонурова по заслугам за свою дерзость и, вполне возможно, Костя не простит этого отцу — и так имел обиды по этому поводу, только-только у них наладились отношения.

Поэтому и устранить эту особу следовало мягко, но неотвратимо.

В один из дней еще в начале лета Орловы давали прием в своей загородной усадьбе в Стрельне, куда была приглашена и царственная чета. Государь любил бывать в этом поместье, где шеф жандармов вместе с женой Ольгой Александровной принимал весь Двор и избранную часть петербургского общества.

Николаю Павловичу нравилась эта семья, а Костя, кстати, всегда был в прекрасных отношениях со своим одногодком сыном Орлова Николаем… В самом конце приема, когда завершился последний танец, а император и императрица должны были удалиться в выделенные каждому из них покои, Орлов, отводя взгляд, попросил о разговоре.

В отдельном кабинете пригласил императора присесть.

— Не тяните, Алексей Федорович! Уже понимаю, что ничего хорошего не услышу, — сел в кресло император так резко, что скрипнули о паркет его ножки.

— Возможно, что и яйца выеденного не стоит… но Константин Николаевич зачастил в Балаклавский Свято-Георгиевский монастырь.

— С целью? Это ведь где-то там, совсем рядом?

— В том и дело… цели, кроме очевидных, неизвестны. Сам монастырь находится на мысе Фиолент и ранее считался «флотским», как место пребывания флотского духовенства. Сейчас он обновлен… — все тянул Орлов.

— К делу!

— Великий князь интересовался условиями пострига – глупость же… не находите?

— Пострига… для себя? – подался к нему император, — глупость полагаете?!

— Возможно просто любопытство. И глупость, конечно, так думать – для него это невозможно, да и не в духе это Великого князя… с чего? Постриг для мужчин возможен лишь после тридцатилетия и решение принимается не настоятелем, а епархиальным архиереем, который в свою очередь отправляет…

— С какой стати… — выдохнул Николай, — Великий князь набожен и очевидно же – нуждается в духовном окормлении. Отец Василий позволил ему искать в Крыму временного духовника, — держал себя в руках император, только пальцы до боли сжимали деревянные перильца кресла.

— И я думаю так же, государь, — и себе натужно выдохнул Орлов, — кроме того, без вашего дозволения подобное и невозможно.

— О чем вы? Слышать не желаю! — встал император.

Абсурдность подобного предположения была насколько явной, такой неуместной…

— Как часто? – уточнил он уже в дверях.

— Шесть раз с прошлой осени… по нескольку дней.

Покачав головой, Николай вышел из кабинета. Глупость, конечно, подобное предположение, но странность во всем этом была. И должны быть причины.

Отмена поездки в Польшу этой осенью ставила под вопрос переговоры с еврейским купечеством, но не беда — чем дальше от Одессы, тем сговорчивее будет эта братия. Заодно выяснится и с этими странностями… — напряженно соображал он.

Фельдъегерской почтой было отправлено распоряжение о месте для обсуждения соглашения, а может и подписания договора по строительству железной дороги в Западных губерниях, если договориться удастся. И вести переговоры будет Великий князь. Конец августа император полагал достаточным сроком, чтобы участники переговоров успели получить распоряжение, подготовились и прибыли в столицу.

Когда во время очередного доклада Орлов вдруг доложил, что Таисия Гогенлоэ-Ингельфинген изъявила желание убыть на несколько месяцев в Марьино Курской губернии, Николай пораженно замер, вперив бешенный взгляд в шефа жандармов.

— Удивительно… вы станете докладывать мне не то, что… а об каждом желании этой особы?! – набирал силу его голос.

— Прошу прощения, — сконфуженно пробормотал Орлов.

— Не возражаю! Пускай едет, но более монаршее внимание подобными мелочами не отвлекать. Что далее по списку?..

Костя прибыл в середине августа. Двор готовился к переезду в столицу, но еще находился в Петергофе. Радостная суета встречи, разговоры потом — серьезные мужские и легкие в дамском обществе… бал в честь прощания с летом – небольшой, почти семейный…

Вместе с Великим князем прибыл его адъютант – красавчик Баташев, даже с одной рукой умудрившийся оставаться в безукоризненном образе. Пользовался популярностью у дам, не сидел ни единого танца, хотя один рукав мундира и был заправлен на ремень.

Император наблюдал — Костя тоже танцевал, приглашая фрейлин, Мэри, статс-дам. Говорил что-то, улыбался, но не веселился… Озабоченность свою объяснил пожарами, которые видел в пути. Полагал необходимым законодательно внедрить херсонский опыт Пестеля по борьбе с ними. Отец соглашался, кивал, любуясь сыном — адмиральские эполеты шли ему необыкновенно... и одновременно тревожась — что-то царапало, что-то здесь было не так.

В этом сентябре Константину должен был исполниться двадцать один год. Он заметно возмужал и раздался в плечах. Гладко выбритое лицо будто слегка вытянулось, исхудав. Как всегда, был сдержан и ровен. Слишком, пожалуй, ровен и сдержан. Нежен с матерью и приветлив с братьями, но…

В тот раз император постепенно успокоился по поводу флотского монастыря. В конце концов паломничества в Тихвинский монастырь, монастырь преподобного Саввы Сторожевского и не только… царской семьей предпринимались и ранее. Но ровность эта в собственном ребенке настораживала… чувство такое, будто при прекрасном отношении к семье, Костя держал теперь меж ними и собой некое расстояние. Существовал некий барьер или недосказанность… о себе в таком возрасте император подобного не помнил.

Хотя… каждый мужает по-своему? В любом случае разговор был нужен.

Вызвав сына из душного зала на прогулку в Верхний парк, получил немедленное согласие. Гомон голосов, запах духов, перестук каблучков и шелест шелков остались позади вместе с внимательными взглядами. Сейчас они были лишними. Широкие дорожки Верхнего были почти пустынны, от Большого дворца доносилась музыка – играли мазурку…

Степенно вышагивая по дорожке, император зашел издалека:

— Я просил Святой Синод назначить отца Василия и ко мне духовником… к декабрю полагаю вопрос решится. Ты постишься время от времени в Балаклавском монастыре, паломничеством подобное не назвать… стало быть нашел наставника и духовно окормляешься там?

— А тебе уже и доложили? – усмехнулся сын, — но не Петр Денисович – он предан мне. Стало быть, опять Орлов?

— Так безопаснее – после всего, — согласился отец, — к чему ты интересовался монашеством?

Костя покачал головой… долго думал, разглядывая фигуру морского бога в короне и с обязательным трезубцем в руке, струи фонтана, тревожащие гладь большого центрального бассейна… Отец не торопил, и в конце концов дождался ответа:

— Искал там духовных сил. Разочарован в себе, — жестко прозвучало вначале, — возможно, или даже скорее всего, ты скажешь – глупость все… — остановился Константин, заглядевшись в красиво подернутое облачками предзакатное небо: — Когда-то я поклялся хранить себя в чистоте, соблюдая своего рода… духовную гигиену — для себя, для будущей жены. И все испортил. Не этого я хотел… и хочу не этого, а единственного человека, свою женщину! – прозвучало отчаянно, пускай и почти шепотом.

— Это… все та же фрейлина Шонурова? – осторожно уточнил отец.

— Не Шонурова… — усмехнулся, прямо взглянув на него сын.

— Она благополучна, насколько я знаю… Прекрасно! Тогда я понимаю тебя, — вздохнул Николай, — стремление не запачкать себя сторонними связями только похвально, но случаи могут быть разными. Себя винить не стоит, а женщине своей будешь верен… как захочешь и сколько захочешь. Ты ведь о браке или есть кто-то… сейчас? Костя?

— Буду верен, обязательно, — кивнул тот, — но так всепоглощающе, слепо, абсолютно – так больше не будет. Я еще мало пожил, но понимаю, что чувства настолько большой силы… не обязательно любовь – любые… Есть их вершина, и есть потом то, что всегда будешь сравнивать – подобное, но уже не совсем то, — звучал его голос так, будто сказанное сейчас не просто обдумано и не раз, но и выстрадано:

— Не волнуйся обо мне, — хмыкнул отстраненно, — хотя мысль о монашестве, признаюсь, была… в отчаянии. Настоятель объяснил, что постриг мало того, что невозможен, а будь и возможен — не выход. Гостить к себе звал, вот и гощу... Та моя слабость позади и была мимолетной – не волнуйся, — повторил уверенно, — все прошло. Радости только нет.

Теперь молчал отец.

Такой откровенности он не ожидал, и она была бы приятна, не горчи так. Другое дело, когда ребенок делится своей радостью… Он и сам собирался быть откровенным – куда уж откровеннее. И, кажется, это будет к месту именно сегодня – лучше времени просто не выбрать.

— Нельзя строить свою жизнь на таком хлипком фундаменте, как отношения с женщинами, пускай даже одной – особенно одной. Меттерних…

— Смещен с должности канцлера Австрийской империи в марте этого года… сейчас ты хочешь говорить о нем? – отвернулся Костя.

— Об одной роковой даме, — усмехнулся император, — герцогиня Саган, дочь Петра Бирона. Есть и прочие титулы… но ее уже нет среди нас, к счастью. Так вот… это было явление необыкновенное. Умна, как мужчина, прекрасна, как ангел, и опасна, как сам дьявол. «Когда она говорит, слушаешь, забывая дышать. Когда молчит — хочется говорить, лишь бы услышать ее ответ». Знаешь, как еще о ней говорили? «Берегитесь ее, такие женщины не проходят бесследно». Меттерних с ума по ней сходил, хотя она ему изменяла, ни во что не ставя. Бросала, возвращалась… вертела им. Меняла европейскую политику, даже не касаясь бумаг. Великий человек, он до сих пор считает великой ее – шлюху по сути своей… прости за грубость. Она изменила его, заставив наделать ошибок. Дарила себя, говорят, ничего не прося взамен – из любви к искусству. Сравни теперь ее и свою мать – кого из них выбрал бы ты? Ты женишься когда-нибудь на женщине достойной, родишь с ней законных детей…и сядешь на трон, Константин , – даже не повысил он голос.

Костя молча посмотрел на него, вздохнул.

— Ты не ослышался. С Сашей я уже говорил.

— И – что? – прозвучало словно через силу, хрипло.

— Как и его дядя когда-то, он готов отказаться от правления, но только под благовидным предлогом – это следует продумать. Саша испуган тяжестью ответственности, не уверен в своих силах, а попросту — боится власти. Не спеши, — остановил он сына, — когда-то я был на твоем месте и отбивался от короны всеми силами. Не был готов и не хотел ее, но смог.

— Но — закон? – ровно уточнил сын.

— На твоей стороне, он предполагает варианты.

— Всегда наследует старший сын – так сказал дед.

— Да, но есть всемирная практика законности, где ты имеешь особый статус, который дает преимущество перед Сашей, родившемся до восшествия отца на престол. Дети-порфирогениты обладают несомненным правом на императорский престол, даже вопреки принципу первородства — примогенитуры. Это объясняется тем, что рождение их несомненно – рождение наследников помазанника божия и имеет сакральный смысл. Ты дан державе Богом, нужен России и мне. Надеюсь, что еще не скоро уйду и объявлять о тебе, как о цесаревиче, мы также пока не стали бы. Живи, как жил… женись не по моей указке, выбери сам, но условия ты знаешь… Не великая, пускай бы и во всех отношениях, но правильная и надежная женщина рядом позволит отдавать все силы правлению и державе, как отдаю их я.

— Но ты любишь мать, — отстраненно заметил Константин.

— Полюбишь и ты, только выбери правильно. Любить можно не раз и даже не два. Ты прав – это будет иное, ты станешь сравнивать, но не обязательно сравнение будет в пользу первого чувства.

— Я могу отказаться?

— Да. Но в любом случае, я хотел бы видеть тебя здесь и как можно скорее. Лазарев болен… Мандт будто бы подобрал ему лечение, и это то, чем последнее время он увлекается особенно сильно – диета. И будто она даже работает – бульоны из чудского ерша, пустые жидкие каши… Михаил Петрович в строю, но и ему ты нужен – у Лазарева полно прожектов относительно флота.

— У меня их не меньше! Но – Севастополь? – сел Константин на скамью, вцепившись в ее край обеими руками, будто найдя для себя еще одну опору.

Император присел рядом.

— Допустим… сейчас мы просто допустим, что нападение на него случится. Но будучи на стороне нападающих, неужели ты ограничился бы только им? Если можно безнаказанно обстреливать с моря ту же неукрепленную Одессу… а войска того же Шамиля безусловно окажут поддержку при высадке десанта на Кавказское побережье. Выиграть войну нельзя, укрепив один город, Костя. Лучше бы ее предотвратить, и мы сделаем это вдвоем… попытаемся, раз ты так в нее веришь.

Нервничая, император поправлял перчатки – палец за пальцем…

— И ведь не так сам Севастополь всегда был твоей целью, как замена парусного флота паровым и броненосным. И вооружение… кстати, Костя – Шкурятин… твой друг испытал свое изобретение, оно уже здесь. Завтра мы с тобой увидимся с ним, увидим, что там получилось – скорострельность будто и вправду запредельная. Жалую его тогда графским достоинством, как и твоего Баташева… И пушки, Костя – я артиллерист, не моряк и прекрасно вижу их несовершенство… Максимилиан убедителен. Еще Главный комитет по устройству сельского состояния полагаю создать и возглавит его Бисмарк…

— А он об этом знает? И отчего именно он? – засмеялся Константин, покачав головой.

— Посмотрим… оттого, что нам так нужно? — улыбнувшись в ответ, стал отец опять серьезным: — Ты можешь отказаться — принуждать не стану. Власть следует принимать осознанно, если не будучи готовым к ней, то хотя бы понимая всю тяжесть ответственности. Но согласись ты, и далее последует по сути своей соправление — я буду готовить тебя, прислушиваться к тебе…

— Я согласен, — ровно произнес Константин, — но пока без огласки. Дай мне еще время — определиться окончательно.

— Слава Богу! – перекрестившись, побледнел отец, — дай отдышусь…

— Плохо? Воды?

— Вон ее сколько. Просто еще немного посидим. Вечер хороший, — запрокинул он лицо, подставляя его ветерку.

— Да уж… — взглянул Костя на закат – спокойный и тихий, розовый с золотом. Без кровавых красок.

Пускай бы это был знак.