Глава 26

В Марьино мне надо было попасть вот просто «кровь из носу». С какого такого... чтобы кратко и внятно — объяснить я не смогла бы и самой себе. Любые оправдания такой импульсивности и порывистости при грамотной анализе не выдерживали никакой критики. Поэтому в дороге тревожность моя только усилилась – мучала совесть и зашкаливала ответственность. Все эти люди – пять человек взрослых и двое детей пустились в не самый близкий путь и переносили определенные тяготы путешествия по моей прихоти. Если бы кто-то из них заболел в дороге, я, наверное, не пережила бы – настолько себя накрутила.

Но все обошлось.

В Марьино добрались в один из теплых августовских дней ближе к вечеру. Распоряжения о приезде фрау Гогенлоэ-Ингельфинген со свитой… с юмором или нет, но в письме-инструкции управляющему имением так назвал меня Саша — я склонялась к тому, что все-таки с юмором.. для краткости местные именовали меня потом «фрау». Но главное — распоряжения эти были отданы. Нас не то, чтобы ожидали с нетерпением – с чего? Но во дворце приняли и разместили со всеми удобствами.

Я плохо запомнила тот вечер – как выгружались, знакомились с местным управляющим, обустраивались, что-то ели… думаю, ожидаемо последовал откат. Так, наверное, приходят к финишу марафонцы – философия восприятия мира меняется. Понятно, что всё зависит от поражения или победы — я победила. Кого или что – неважно, но мы были на месте.

Полностью приняла этот факт я только ранним утром, когда уже могла воспринимать действительность более-менее адекватно.

Дети еще спали – их я проверила первым делом. Дом, а скорее все-таки дворец был очень большим и мне, Юлии Олеговне, Диме с дядькой, Настеньке с Грушей и Дашей и пожилому жандарму Ивану Егоровичу достались каждому отдельное помещение. Детские комнаты примыкали к моим покоям с разных сторон. Проснувшись и накинув на ночную сорочку халат, я сразу прошла туда.

Было уже достаточно светло, хотя солнце еще только всходило – самое раннее утро.

Настенька спала в коляске – кроватку для нее только должны были поставить. Небольшой письменный стол няньки уже использовали, как пеленальный – на нем расстелено было одеяльце и стояли склянки с кипяченным маслом и крахмалом. Даша и Груша спали, разместившись на одной кровати. Здесь все было прекрасно, и я тихо прикрыла дверь.

В комнате Димитрия дело обстояло хуже – ребенок занимал кровать, а Илья Ильич почему-то спал на полу, бросив на ковер только подушку. Вечером я не вникала в подробности обустройства каждого из нас – виновата, но и сейчас будить его не стала. Возможно, на службе мужику приходилось спать и просто на земле. Но о детской кроватке и здесь нужно было договариваться.

Во дворце было тихо, предрассветно тихо… я бы сказала – очаровательно тихо. Или даже волшебно.

Я толком не выспалась, но что-то не давало вернуться в постель. Может, как раз эта тишина и одиночество – пускай и временное, но позволяющее осмотреться и что-то понять об этом месте. А может и о себе.

Еще вечером в разговоре с управляющим выяснилось, что Барятинские в имение не наезжали уже давно. Саша понятно — нес службу на Кавказе. Об остальных неясно... но Владимир год назад получил назначение состоять при наследнике, то есть – цесаревиче Александре Николаевиче. Женившись пару лет назад, он провел в Марьино медовый месяц и с тех пор никого из четверых братьев Барятинских здесь не видели. Скорее всего, сказывалось расстояние – мы провели в дороге сюда почти целую неделю, а поместий поближе к столице у семьи хватало.

А еще Саша Барятинский год назад отказался от майоратного владения всем причитающимся ему наследуемым имуществом в пользу брата Владимира, в том числе это было Марьино. Я надеялась, что все-таки формально, а иначе и не пригласил бы меня сюда.

Глядя со второго этажа на раннее утро, занимающееся над регулярным парком, раскинувшимся между дворцом и водоемом, я дышала всей грудью, и сама себе не верила – я здесь, а вокруг такая красота! Предвкушение изумительных ближайший дней будоражило кровь – у меня будет это время и уже было огромное желание досконально изучить и парковый ансамбль, и окрестности, и сам дворец проектакурского архитектора?.. Карла Гофмана.

Юлия Олеговна еще спала и указать на допустимость или недопустимость моего вида в халате, пускай и запахнутом под самое горло, было некому.

С балкона двойная лестница вела на террасу. Тихо ступая в мягких туфлях, я спустилась по правому ее крылу, опасливо оглянувшись вокруг – никого… Вдоль балюстрад были расположены статуи и группы, копирующие произведения древней скульптуры. Я узнала лошадей Monte Cavallo — копии находящихся в Риме на площади против Квиринальского дворца.

От лестницы шла широкая дорога, обсаженная низкими кустиками, между которыми на равном расстоянии стояли на цоколях бюсты римских императоров.

Выходить за пределы дворца я не стала – далеко внизу вдоль воды носились собаки. Скорее всего, на ночь выпускали сторожевых, охраняющих поместье. Да и видно было, что вся дорога заканчивается у озера. Пожалуй, что слишком аккуратного и слишком большого для просто запруды на реке – явно его вырыли и объемы такой работы трудно было представить, учитывая, что экскаваторов в это время не было.

Дорога выходила к пристани, где стояла на якоре целая флотилия – довольно большая прогулочная барка и еще несколько лодок, пара даже с мачтами наподобие яхт.

Чем-то похоже было на Ольгин пруд в Петергофе — здесь тоже были устроены на воде два отдельных острова. На одном расположилась церковь готического вида с колокольней, второй украшал собой монументальный павильон с белыми колоннами и зеленой крышей. Обе эти постройки были частично скрыты густой зеленью.

С неба тихо уходили ночные облака, двигаясь ровным фронтом – планета вращалась, а над самой водой плыл жиденький туман.

Парк продолжался и вокруг озера – уже не регулярный, но очень живописный – с группами и отдельными деревьями, с выкошенным лугом. Что именно там высажено, от дома не было видно, только зеленое буйство.

От местных красот дух буквально захватывало! Я взволнованно выдохнула, разглядывая ближайшие – влажные мраморные ступени, густую росу на траве… Но тут, наконец учуяв меня, зазвенели и полезли в лицо комары, пробрало утренним холодком. Счастливо зевнув, я отправилась досыпать. Сон – защита от стресса, истерзанный им мозг рационально мыслить неспособен. Я все еще нуждалась в продолжительном отдыхе, но самое главное впечатление от Марьино уже состоялось – я навсегда полюбила это место.

Выспаться мне дали и проспала я почти до полудня.

Счастье есть, и оно в моменте – радостно соглашаясь с этим высказыванием, сладко потянулась в постели…

Полностью одевшись, затянув с помощью Даши шнуровку любимого полосатого платья и уложив волосы по-простому — в узел на затылке, я собралась осмотреть дворец. Завтракать на удивление не хотелось, а вот внимательно рассмотреть акварельные интерьеры – да.

Карл Гофман определенно был в моем вкусе. Здесь не было традиционно любимых русскими дворянами сочетаний синего или зеленого с красным. Интерьеры и краски Марьино скорее отсылали к легкой, воздушной классике — нежно и изысканно роскошно. Идеально для этого времени.

Что заставило Сашу отказаться в пользу брата от этой прелести – вопрос. Я не смогла бы, и дело даже не в жабе… просто не уехала бы отсюда никогда, будь оно мое.

В одном из коридоров меня окликнул управляющий:

— Фрау Таис, позвольте уточнить.

— Слушаю вас внимательно, Федор Иванович? – отвлеклась я от изумительной работы консольного столика. Невероятная детализация, которой славились вещи предыдущего века… столешницу украшала деревянная мозаика маркетри: в камышах на одной ноге стояла белая цапля. Как живая, даже один глаз полуприкрыт.

— Обед будет подан к трем часам.

— Прекрасно! Думаю – всех это время устроит. И сейчас, и на будущее, — радовалась я.

Хотелось, чтобы всем было так же радостно или хотя бы просто хорошо. Несмотря на то, что оторвала людей от семей и потащила сюда за собой – лечите мол меня все вместе, мне без вас никак! Помогайте, потому что мне плохо и страшно. Потому что новыми впечатлениями надеюсь прикрыть старые раны и решила, что лучше всего сделать это здесь и одной — только так и справлюсь. А по факту я ни разу не одна – мне готовят еду, а кто-то стелет постель… помогают с моими детьми, кормят их из ложечки и грудью… выспаться мне дают. И Саша красотой всей этой окружил.

Обед в русских дворянских домах, как правило, не просто прием пищи, а центральное событие дня – это обильная и продолжительная трапеза, которая могла длиться и по нескольку часов.

Я хотела бы собрать всех за одним столом – одной теплой компанией, извиниться, поблагодарить каждого, но… уже немного вжилась в это время, принимая здешние реалии.

Понимала уже, что в первую очередь неловко будет той же Даше – вряд ли она умеет пользоваться всеми столовыми приборами, а учить этому принудительно казалось мне оскорбительным. Ложку-вилку знает – и прекрасно! Илья Ильич все так же стеснялся своего ранения – демонстрировать боевые шрамы за столом я могла бы его, конечно, принудить, но… Представительный седой старик Федор Иванович, прекрасно изъясняющийся на немецком и французском языках, вполне достоен был раскатать партию в «пулечку» с заслуженным жандармом, который, согласно табели о рангах, числился 8 классом, что давало право на потомственное дворянство.

Но прислуге, пускай это даже заслуженный управляющий огромного имения, не место за господским столом – пригласив его, я поставила бы в неловкое положение всех здесь присутствующих. Не пренебрежение и не принижение – правило. Так здесь было принято.

Кстати, Табель о рангах, принятая в Российской империи, полностью отвечала моему понятию о справедливости. Главный принцип – продвижение по личным заслугам и выслуге, а не по знатности рода. Занять каждый следующий ранг можно было, только пройдя все предыдущие.

Чваниться при этом, требуя незаслуженного чина, почестей по богатству или знатности рода строго запрещалось и больше того – каралось серьезными штрафами.

Компаньонка моя была кладезем информации во всем, что касалось этикета и приличий. Выйдя из-за обеденного стола, я уже всерьез беспокоилась, потому что кормили здесь просто роскошно. Без черной икры и лобстеров понятно… и все-таки я впервые пробовала раковые клешни и хвостики, отваренные с укропом. Да и кроме них стол ломился от вкусностей.

— Юлия Олеговна, как вы знаете, из Смольного я почти сразу — в Европы… а порядки там и здесь сильно разнятся, — подошла я на прогулке за пояснениями.

— И что же вас беспокоит? – играла она веером. Полное белое лицо после сытной трапезы порозовело, она прикрывала его зонтом – в это время считалось, что солнечные лучи вредны. В любых количествах вредны.

— Кто за все это платит? И должна ли я буду потом возместить траты хозяевам?

— О чем вы, дорогая? – удивилась она, — князь не оговорил количество ваших людей, обозначив их для управляющего просто, как свиту. Все расходы по нашему содержанию, стало быть, на поместье.

— В таком случае… скорее всего, это заставит меня поспешить с отъездом? – сделала я неутешительный вывод.

— Германии и вправду повлияли на вас пагубно, — смеялась она, — не опасайтесь разорить обедами третье состояние Российской империи! Пригласили вас, не оговорив сроки, так что живите хоть и год – князь будет только рад. Имея прекрасную возможность быть гостеприимным, кто же от такого откажется? Особенно когда гость дорог, что уж без сомнений…

И потекли наши дни в Марьино.

Прогулки и игры с детьми, чтение книг из местной библиотеки… спокойные разговоры перед сном на террасе, густо обсаженной мятой, лавандой и белой полынью, отпугивающими комаров.

Иногда под настроение я играла на гитаре. Юлия Олеговна, приоткрыв дверь с музыкального салона на террасу – на рояле. Петь не хотелось… разве детям, в остальном у меня уже сложилось отношение к собственному пению – под настроение, и чтобы тексты подстать ему.

Были лодочные прогулки и воскресные службы в островной церкви, к которым нас зазывал мягкий колокольный перезвон. Каждый раз я обязательно заказывала священнику молебен о здравии. Со свечой в руке отстаивала его после службы, упоминая среди прочих дорогих мне имен в том числе и Фредерика. Рядом молилась о том же и каждый раз тихо плакала Даша.

В поместье, кроме рабочих, держали и верховых лошадей, и я решила научиться конной езде. Понимала, что лихо гонять в мужском седле, красуясь в гусарском костюме, как Ольга, стану вряд ли. Но неспешно проехаться верхом по окрестностям показалось мне одним из безусловных удовольствий, а я не собиралась отказываться ни от одного из тех, что предлагало это место. Лошадь для моего обучения выделили самую спокойную, управляться с ней учил Илья Ильич. На прогулках потом меня сопровождал, как правило, наш жандарм. Его фамилия – Загородний, напоминала ту мою — Загородская.

Кроме конюшни, здесь были еще и скотный двор, и псарня, где содержались несколько ирландских волкодавов. Звучало грозно, да и сами собаки оказались настоящими великанами: ростом сантиметров под восемьдесят, весом навскидку – килограмм семьдесят, а то и больше. Ужасно косматые и не особо красивые на мой взгляд, эти существа отличались незаурядным умом и самым миролюбивым характером. Оказалось, что обычно ирландских волкодавов содержат прямо в домах, им требуется постоянное общение с человеком, а детей эти громадины просто обожают.

— Порода весьма популярна у многих знатных особ, — рассказывал управляющий, сидя с нами вечером на террасе: — К примеру её держали Юлий Цезарь, Ричард III, Анна Болейн и наш Пётр I… Ранее мы держали еще и мастифов – прекрасно работают по медведю, но Александр Иванович продали их – медвежьей охотой больше не увлекаются.

Одна из этих собак, вернее – один, стал нашим спасением в некотором роде.

Как и положено для общего детского развития, я водила Димку смотреть коров и курочек, заодно показала и собачек в вольере. И ребенок мой радостно затанцевал на месте… была у него такая особенность – танцевать от радости. И делал он это, как цыганенок, быстро-быстро перебирая ногами и смеясь.

Компаньонка моя поджимала губы, а я легко отмахивалась:

— Вальсы и мазурки у него впереди, Юлия Олеговна, пускай радуется детству, как оно ему это диктует.

— Но воспитывать манеры следует с колыбели.

— Всё успеется – манеры, учеба, войсковая муштра… — радовалась я вместе с сыном и хлопала в ладоши, пританцовывая и себе тоже.

Пса звали Цезарь и он стал Димкиным поводырем – научил ходить. До этого наш князь исключительно бегал. Причем бег этот начинался со второго шага — поднял ножку, оттолкнулся ею и понесся. Куда – в полтора года особо не задумываются и хлопот с тем, чтобы ребенок не врезался во что-нибудь с разгона, хватало. Мне в широкой и пышной юбке угнаться за ним было просто нереально. Даша и Ильич будто бы справлялись с этой задачей, но были уже не так резвы и молоды.

Сейчас же наш князь крепко цеплялся за косматую шкуру… пес шел по дорожке, а рядом степенно, как и положено высоко-титульному товарищу, вышагивал мой ребенок. Не бегом, вытаращив глаза, а уже видя маршрут, включая понемногу ум и глаза.

Еще мы с Дашей ходили собирать травы. Я знала многие еще по Штутгарту и действительно помогала, а не просто прогуливалась. Нам выделили сушильню, а в перспективе была комната-мастерская, если задержимся здесь дольше.

Именно собирая лечебные травы – укладывая очередной «букет» в большую корзину, я вдруг вспомнила…

Может этому воспоминанию позволило всплыть такое же умиротворенное настроение – рядом с Сережей Загорянским мне тоже было тогда необъяснимо спокойно и комфортно… Вот и вспомнила его.

А еще будто бы он сказал тогда, во время иллюминаций — что намерен навестить родителей в Курской губернии. Будто вспышка в памяти… и я обрадовалась!

А еще подумала — почему нет? Просто навестить проездом помещиков Загорянских, расспросив их о сыне… раз уж я оказалась рядом. Как он, что он, благополучен ли? Получил ли под свое командование пароход, как мечтал? Его служба, здоровье, семейный статус – меня интересовало все. Вряд ли я еще раз попаду сюда, а значит и человек этот постепенно забудется, уйдет в прошлое безвозвратно.

— Без сомнений – вы можете навестить имение, не предупредив хозяев об этом заранее, но только в том случае, если не намереваетесь остановиться в нем на проживание, — разрешила Юлия Олеговна, — мы с господином Загородним сопроводим вас. Подарки от вас при этом будут неуместны — они обязывают. От хозяев в благодарность за внимание возможно принять что-то недорогое… банку домашнего варенья, к примеру.

— Имение Загорицы не так и далеко – в санной тройке да при хорошей погоде часа два в один конец – я и был в тех краях зимой. На коляске же, а не по снегу должно выйдет подольше, — сообщил управляющий.

Но разве меня остановить, если что задумала?..

Имение оказалось совсем небольшим, дом под свежей соломенной крышей тоже, но видно было, что недавно подновили не только крышу. Сергей похоже родился поздним ребенком – родители его оказались людьми достаточно пожилыми. Об отце я мало поняла – усатый молчаливый мужчина, скорее всего бывший военный, как и многие дворяне.

Сергей не был на него похож, впрочем как и на маму. Или просто я успела позабыть его., что и неудивительно. Узнать узнаю, а вот в точности вспомнить, как выглядит...

Мама оказалась полной приятной женщиной. Седые волосы полуприкрыты кружевной наколкой, а синее шелковое платье, в которое она успела переодеться… скорее всего — после доклада о нас, похоже видело когда-то и лучшие времена. Понятно было, что живут здесь небогато, но и особого запустения я не заметила.

Представившись, от «чая» мы отказались, пояснив, что спешим. Кратко расспросив родителей о сыне, я почти сразу извинилась и «приказала» собираться. То, что интересовало меня, я уже знала.

Если то, что Загорянский писал родителям, правда, то все у него сложилось неплохо. Правда служба отнимала много сил и особенно сейчас, когда ему поручено было принять новый боевой фрегат еще на стапеле. Чтобы будущий капитан отслеживал и наблюдал постройку корабля с нуля? Я впервые слышала о такой практике. Но хорошо уже то, что за два года из лейтенанта Сергей вырос до капитан-лейтенанта… карьера быстро шла в гору.

— При случае передавайте Сергею Фаддеевичу мои самые искренние поздравления с таким… достойным уважения назначением. Весьма рада такому прекрасному, не побоюсь этого слова, взлету его карьеры… — уже тяготилась я разговором, понимая, что напрягаю собой людей.

Обратная дорога прошла, на удивление, гораздо интереснее – наш жандарм рассказывал истории из своей службы. Понятно – те, что не имели секретной отметки.

Получив к концу сентября письмо от Саши (а писала ему, скорее всего, не только я, но и управляющий) и хорошенько подумав, я приняла решение остаться на зиму в Марьино – слишком хорошо всем нам здесь было.

Брат писал, что если не успеет к Рождеству, то к концу года все равно соберется сюда же – кавказская военная кампания с началом зимы, как правило, затихала. Горы становились труднопроходимы, а то и опасны из-за лавин и обвалов, а отряды Шамиля скрывались, зимуя как раз в труднодоступных горных аулах.

Само собой, принимая решение остаться, я его согласовала.

Юлия Олеговна была не против гостить на Курщине сколько угодно – оставила в небольшом имении надежного управляющего.

Иван Егорович же, как ни крути, осуществлял надо мной надзор, но и он, доложив по вертикали, оказался не против пожить в Марьино до весны. Человек одинокий, имений он не имел, взрослый сын пошел по его стопам, дочь уже была замужем, жена ушла в мир иной не так давно – родные стены только давили.

— К «апартаментам» своим я не особо и привычен, а зимовать там и вовсе тошно — одному, — делился он с нами как-то вечером, — всю жизнь мотался по сыскной части, почитай всю страну исколесил, дети и то — без меня выросли.

Как и что он писал своему начальству, какими словами… но разрешение остаться здесь на зиму мне дали. Исполненная благодарности, обниматься и сердечно благодарить я не полезла. Но одиночество, сквозившее в его рассказе, было так пронзительно… тем вечером я пела для него. Был ли этот человек счастлив своей работой и семьей, я не знала. Как надолго и далеко его командировали в свое время – тоже, но пение мое настроению после его рассказа отвечало:

— … и носило меня, как осенний листок.

Я менял имена, я менял города.

Надышался я пылью далеких дорог,

Где не пахнут цветы и не светит луна… — перебирала я струны.

Неотрывно глядя на меня и внимательно слушая, мужчина пыхтел ароматной сигарой…

— Зачеркнуть бы всю жизнь да с начала начать,

Полететь к ненаглядной певунье своей…

— Благодарю, Таисия Алексеевна. Знатный вышел подарок и как раз ко Дню рождения. Мог бы – прослезился, — дослушав до конца, запыхтел мужчина куревом особенно сильно.

— Рада, что с ним угадала... с Рождением вас тогда?

Саша успел прибыть к Рождеству.

У нас была поставлена и наряжена елка, по моей просьбе не слишком большая. Рождество Христово встретили, как положено — торжественная церковная служба, праздничное застолье, где кроме привычных уже лиц присутствовали Саша и священник с женой… Разговелись. На следующий день – конные катания на санях и корытах-ледянках с горки, опять совместный обед и вечерние посиделки потом в зимнем саду… Разговоры о кавказской кампании и настроениях Европы, спонтанные концерты – рояль, гитара, скрипка. Стихи – свои и лучшие из лучших… Саша читал наизусть «Мцыри», жандарм наш – из Пушкина. А я – ворованное, как, впрочем, и всегда:

— Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, чёрной молнии подобный. То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит… и тучи слышат радость в смелом крике птицы… — с выражением читала я Горького, сосредоточенно прикрыв глаза и совсем не чувствуя угрызений совести – привыкла.

И не знала тогда, да и странно бы… что простой факт прочтения мною этого произведения решит потом мою судьбу.

Замечательные дни конца декабря и января пролетели незаметно. Для всех, кроме Даши – она занималась врачебной практикой. К сожалению, в селе Ивановском люди простывали в морозы и даже иногда калечились. И к счастью – рожали.

Провожая Сашу на Кавказ, я уже знала почему он отдал все свое наследство брату.

В один из морозных январских дней, тепло одевшись, мы вдвоем выбрались на конную прогулку.

Барятинский не форсил, бравируя закалкой — голова и шея его были прикрыты башлыком, только-только входившим в «военную моду» с подачи Северного Кавказа. Сам башлык надевался на любой головной убор, его длинные концы-лопасти надежно прикрывали от холода мужскую шею.

Меня поверх меховой шапочки Даша повязала огромным пуховым платком, завязав его крест на крест на спине, как ребенку. Я не возражала – было тепло и комфортно.

Именно тогда, когда лошади уже двигались неспешным аллюром, я и задала свой вопрос:

— Как получилось, Саша, что ты отказался от Марьино?

— Таким образом купил себе свободу? — весело взглянул он на меня.

— Объясни? – потребовала я, выдохнув клубы пара.

— Я убежденный холостяк, Тая, но императорская чета решила непременно женить меня… — крутил брат в пальцах толстую незажженную сигару, изредка поднося ее к носу – вместе с выпивкой Даша запретила ему и курение.

В принципе, я сделала бы то же самое, даже ничего не зная о подагре – нужно было исключить все группы риска. Прошедший год показал, что здоровый образ жизни таки влияет на ее качество – болезнь не усугубилась. Полного выздоровления еще не было и будет ли, я не знала, но передвигался Саша без палочки, а это уже прогресс.

— … и подобрали невесту согласно моему титулу и состоянию. Ну и не без того, что при дворе меня недолюбливают. Мария Столыпина знакома мне, как и цесаревичуочень тесно еще со времен моего разгульного адъютанства. Так вот – недавно флигель-адъютант Алексей Столыпин помер, и Мария выбрала меня следующим мужем. Жениться на вдове и прошлой своей, как и Его императорского высочества… кхм… близкой знакомой, мне было никак невместно. Маменька умоляла не гневить императора, плакала… тот грозил опалой. Отказаться от этого брака я не мог, зато смог отказаться от шестнадцати тысяч крестьянских душ и всех своих поместий. Год назад на елку в доме Владимира было повешено письмо, как подарок – я все отписал ему.

— Но ты же беден условно? – беспокоилась я.

— Если ранее я отчислял братьям из доходов, то теперь нам отчисляет Володя. Условно – ты права. Столыпину привлекал не так мой титул, как состояние – его больше нет, все принадлежит женатому брату.

— И меня собираются выдать замуж… — поделилась я этой неприятностью и частично подробностями разговора с Николаем Павловичем.

— Тебе придется сделать это, ослушаться невозможно, — прозвучало, как приговор, — никуда не деться, Тая… я не смогу защитить тебя, как не сможет и твоя мать. Доказательств, что муж твой жив, нет, зато есть свидетельства против этого.

— Но нельзя же так просто – приказать… это человеческая жизнь, не игрушки, — не укладывалось в моей голове.

— Можно. Император владеет державными землями и их насельниками, своими подданными – всеми нами. Единственное, что ты можешь – успей выбрать себе мужа вперед него. Я догадываюсь о причинах такого решения Николая Павловича и всей этой спешки, да ты и сама знаешь. Возможно, Константину Николаевичу нашли очередную невесту... скорее всего. Так что замуж ты уйдешь. За кого вот только…

— Понимаю! И достаточно об этом, Саша, у меня еще есть время до весны. Думаю, даже до ее окончания сильно давить на меня не станут. А дальше может случиться так, что у меня появятся заслуги… в политике, к примеру.

Еще раз втянув в себя аромат сигары, брат убрал ее в карман бекеши и задумчиво произнес:

— Политика не перевесит беспокойство о сыне. Не тешь себя лишними надеждами. Но и... достойной кандидатуры в мужья для тебя у меня нет к сожалению. Нет вокруг меня того, кому смело бы тебя доверил.

— Придумаю что-нибудь — не впервой, — прекратила я неприятный разговор. Не хотелось терять этот день… вечер — Саша скоро уезжал.

После его отъезда развлечения себе пришлось искать, придумывая их — новизна этого места ушла, или просто оно много потеряло без хозяина. Но скучать не пришлось — теперь меня сильно занимали дети, особенно Настенька – шли зубы, а голос она похоже унаследовала мой.

— Вот уж кто певунья будет, — после очередной бессонной ночи подытожила Даша.

— Доживем до того времени — послушаем, — устало согласилась я.