Глава 27

Пришло время уезжать из Марьино — снег стаял, дороги установились. На дворе стоял май 1849 года. Этим летом мне должен был исполниться 21 год. Косте осенью – 22 и втой истории он участвовал в Венгерской войне.

Сейчас же… кусала я кончик ручки, выведя на бумаге «Пункт 1 – мои заслуги перед отечеством».

Если все повторяется в точности, то с просьбой о помощи к Николаю I австрийский Франц Иосиф уже должен был подойти, поскольку вооруженное восстание венгров таки состоялось. Русский поход в той истории начался в июне 49-го.

Выждать? – соображала я.

Нет… сидеть здесь и прятаться от судьбы бессмысленно. В любом случае, решение «воевать-не воевать» на это время уже принято, каким бы оно ни было.

Я категорически не хотела этой войны, но случись она и царю еще долго было бы не до меня… вот такая нестыковка интересов.

И такой парадокс – даже не случись войны, в заслуги мне это вряд будет засчитано. Все преференции еще только предстояли в отдаленном будущем. В ближайшем же, в случае отказа от бойни, Николаю предстоит разгребать невыполнение договора и «не помощь» братьям-славянам. А в это время еще случалось, что морально-этические аспекты превалировали в политике над материальными, потому и было принято в прошлом настолько невыгодное России решение…

Славяне Австрии — сербы Воеводины, хорваты и русины Галиции, действительно были против того, чтобы оказаться гражданами независимой Венгрии, так как венгры относились к ним с пренебрежением. Дело, скорее всего, в разнице вероисповеданий. В результате славяне сражались против восставших вместе с имперскими войсками. Получается, Россия оставит их без обязательной помощи? Как можно? Мы же завсегда — болгар спасаем от турок, грузин от персов, армян от курдских банд…

Но все это лирика… какое решение ни примет царь, в каждом из них будут свои плюсы и минусы – где больше, где меньше. Но в негативных последствиях винить он станет только меня.

Холера, антибиотики, санитария, тот же пулемет… настаивать на своем участии во всем этом я не собиралась – пришлось бы ввернуть заодно и о переселении душ. Был уже опыт – и отец Иоанн, и Фредерик сразу отдалились, делая вид, что ничего такого…

А вот способность к пророчеству выглядела уже не так дико. На это время пророки в России уже случались – монах Авель предсказал убийство императора Павла и войну 12 года, вологодский епископ Онисифор видел картины будущего на своих ладонях… к примеру греческое восстание 21 года. Были архимандрит Фотий и Серафим Саровский, предсказавший конец династии Романовых. Плохо то, что в первой четверти XIX века монополия православного клира на пророчества была подорвана – начали плодиться ориентированные на это дело секты. Но к середине века мода на предсказания практически ушла — вслед за Александром I. Николай Павлович всю ту чертовщину, что еще оставалась, не преследовал, но и не поощрял, как предыдущий правитель.

То есть… пункт «мои заслуги перед отечеством» можно было вычеркнуть.

Пункт 2 – вина перед российским престолом.

Для начала — посмела привлечь внимание Великого князя, потом ляпнула об эфире при посторонних. В чем окажусь виновата в случае отказа от Венгерского похода — вообще лучше не знать.

Дальше я ручку отложила. Понятно уже, что строить сейчас планы на будущее по меньшей мере бессмысленно.

Заработать денег, как собиралась до этого?

Это оставалось в планах, но Саше богатства не помогли. А мне он не мог помочь и честно признался в этом.

Обычно люди врут, приукрашивая себя или оправдываясь. Брат же в свете того нашего разговора, как мужик и все такое… выглядел неважно – слабым и неспособным защитить. Пускай и не так сильно привязан к названной сестре… но и родной он, полагаю, в подобной ситуации сказал бы то же самое. К Саше претензий и обид у меня не было.

На правду не обижаются, а еще я понимала, что человек делился собственным опытом и не самым приятным — когда бессилие, возмущение, нежелание! А вот — никак…

Приказы сверху — настолько сверху, не обсуждаются. Чтобы обойти их, пришлось отказаться от наследства.

Так что…. сказали тебе — «люминь», значит он «люминь», а не алюминий, иначе будешь грузить «чугунь», дорогая.

И вот же какая неприятность – поражалась я неоспоримому факту: никаких преференций лично для себя после того, как в самых благих целях покопалась в здешней истории, я не получила. Ни репутационных, ни материальных. Из Вюртемберга вежливо выперли, здесь встретили под белы рученьки… раз слежка за мной была еще до встречи с императором. Ничего хорошего такое внимание уже не сулило, так я еще и добавила градуса…

Собираясь в дорогу, я была рассеяна. По пути тоже все обдумывала – что же гадство делать?

Когда-то я нашла выход, будучи не замужем и беременной. Да просто выжила как-то во всей этой ситуации, а потом и в чужой стране. Сейчас же чувствовала себя так, будто приговор не просто вынесен, но и получил отмашку к исполнению — над головой уже занесен меч...

Не видела я выхода.

И будто не казнь — замужество, еще и не самое плохое обещали. Но воротило. Вариант покорно подчиниться не рассматривался – я себе не враг. Менталитет не тот, характер дрянь, психика на сломе…

В мое время одна женщина – известный психотерапевт, говорила — очень небольшой процент людей психологически здоровы и с крепкой нервной системой, а между тем только такие люди и могут создать здоровый брак. У большинства же из нас свои проблемы и травмы…

У меня их было даже слишком много, чтобы продолжить плюсовать.

Маменька встретила нас нервно и как-то слишком радостно. Причина выяснилась чуть позже – когда я освободилась, уложив детей спать. Приняла уже ванну, неожиданно — с ароматной кокосовой пеной, как в той еще жизни. Посушила полотенцем волосы и уже готовилась ко сну, расчесывая их перед зеркалом.

Постучавшись в дверь, Елизавета Якобовна вошла и сразу села… почти рухнула в кресло. Веер при этом привычно помогал как-то нивелировать нервное состояние.

— Мама… — решила я помочь ей, — у вас с господином жандармом все сложилось. Возникли чувства, и ты собралась замуж. Нужно мое благословение или просто ставишь в известность? – отложила я расческу, — так я не против – венчайтесь. Мужчина интересный, обеспеченный, надежный похоже и влюблен в тебя с первого взгляда – это было заметно. Только нарисуй перспективу для меня пожалуйста… да мне-то – ладно! Моим детям, — дрогнул голос.

Маменька с треском захлопнула веер и отвернулась.

Ничего хорошего и здесь похоже – внутренне поникла я.

— Мама?

-Тебе нашли мужа, Тая. Государево повеление.

— И кто же у нас — муж? – сразу вспыхнула я спичкой, — не господин ли Веснин опять? А то я бы не удивилась! А может и не отказалась.

— Прими, как данность – уже этой осенью ты будешь замужем, — с королевским достоинством поднялась маменька с кресла, — а понимания неотвратимости этого тебе добавит тот факт, что нет разницы – кто муж. Есть высочайшее повеление, так что хоть и за черта выдадут… а ты пойдешь! – дрожали в ее голосе слезы.

— Совсем что ли ж… же плохо, да? – вовремя спохватилась я, чтобы не выдать крепкое слово, четко характеризующее ситуацию.

— Не знаю я – кто? Вот те крест! – всхлипнула она, — тогда ведь еще предлагала тебе – чтобы сама… И что теперь — я стара уже, но счастлива, а ты?! Какая несправедливость, Тая! Какая несправедливость… — рыдали вскоре обе, крепко обнявшись.

Пили воду потом, ужинали ночью повторно, заедая стресс, говорили, спорили, плакали опять… Дворня давно разошлась по домам, дети с няньками спали, а у нас – совет прямо на кухне. С растрепанными прическами, красными отекшими глазами и сиплыми голосами. Так и эдак вертели…

— Я буду говорить с Аркадием Архиповичем предметно, он ведь хотел, чтобы мы видели в нем союзника? Поставлю условием в конце концов! – ярилась маменька.

— Поговори, но только без условий – диктовать состоявшемуся мужику бесполезно, нужно мирно договариваться. Поговори… может и правда посоветует что путное, — согласилась я, — а мы посмотрим заодно – союзник он или мимо проходил. Не боишься, что расторгнет помолвку? И как далеко вообще у вас зашло?

— Помолвки не было, милая, как это возможно? – мигом вспыхнула алым маменька. Я что – так же ярко краснею?.. — разве смогла бы я праздновать без тебя и Миши? Ты уже здесь, у него летом вакации. А откажется… и пускай! Это и станет испытанием его чувств, — скривившись, уткнулась она опять в платочек.

— Нет слов, кроме неприличных, — подытожила я, не понимая: — А почему там – наверху так таинственно молчат? Сказали бы уже – кто жертва. Или есть желание нервы потрепать лишний раз?

— Ты возбуждена, переволновалась… по рюмочке вишневой наливки на сон грядущий? – бросилась маменька в крайности.

— Плохо переношу хмельные напитки. К сожалению, — мрачно донесла я неприятный факт — выпить хотелось.

Она проводила меня в спальню, уложила в постель и укрыла. Присела на край кровати и прислушалась…

За открытым, затянутым вуалью окном выводил рулады соловей — свистел, щелкал, старался… И тут к птичьему пению присоединился тихий женский голос:

— Пчела за данью полевой

Летит из кельи восковой.

Долины сохнут и пестреют,

Стада шумят, и соловей

Уж пел в безмолвии ночей.

— Ты видела его? Пушкина, – мигом прониклась я.

— Видела. Человек, просто человек, а внутри – такое... Спи, Тая, соловей всегда к счастью.

— Тогда в мае все стали бы счастливы, — не согласилась я.

— А мы и будем… что-нибудь обязательно придумаем. Смотри, как у меня — не ждала, не гадала… И ты надейся, может там вполне достойный кандидат. «Сердце человека всегда ждет любви, даже после многих ошибок, мук и страданий», — рвался на волю под соловьиный свист Омар Хаям.

Она ушла, а я еще долго не могла уснуть.

Какое – к счастью, если трели эти заливистые выводит самец? Призывает самку и оповещает соперников, что место занято. Оценит дама, останется с ним и еще какое-то время соловьиное пение будет радовать округу. А нет… улетит певец в поисках другой подруги – мужчины нетерпеливы и, как правило, нацелены на скорый результат. И где тут счастье?

Разговор с жандармом состоялся. Вначале говорила маменька и говорила похоже грамотно – после их общения мужик не был «на взводе». Волновался – да, это заметно было по тому, насколько невозмутимую мину он держал.

Мы опять прогуливались по дорожкам сада. Пышно цвели яблони, роились и гудели над ними пчелы… В легком платье было чуточку прохладно, и я выбирала открытые солнцу дорожки. Тушин расстегнул короткий сюртук… во внимательном взгляде мужчины я видела сочувствие и это грело лучше солнца. Я все еще на что-то надеялась.

— Таисия Алексеевна, до этого дня я полагал, что государь благодетельствует вас прекрасным приданым и браком. С кем? Вы должны понимать, что со мной подобные вещи не обсуждают.

— Дело не так в кандидатуре, Аркадий Архипович, как в возможности совсем избежать повторного замужества. Я туда вообще больше не хочу и особенно вот так, приказным порядком. У меня есть дети и этого достаточно… есть средства, чтобы купить себе небольшой дом в Петербурге или в Москве. И поступления еще будут.

— Попытаюсь вызнать у графа, — честно смотрел мне в глаза будущий отчим, — но обещать ничего не могу.

И этот честен… напрягало уже.

После его отъезда я не успокоилась обещаниями, наоборот. Состояние было, как перед надвигающейся бурей… или, как если бы давно занесенный меч уже начал движение и падал на мою шею. А все потому, что к походу на венгров русская армия не готовилась.Венгерской войны не будет .

И радоваться бы, а я места себе не находила. К худу или к добру вмешалась? Не получится ли хуже в сотни раз, так ли правы были наши политологи? Куда я влезла – хваталась я за голову… она болела, и, чтобы не казнить себя и отвлечься от панических мыслей, я уходила к детям и занималась ими целыми днями. Учила песенки и считалочки с Димой – он в свои два говорил чисто, выговаривая все буквы. И даже строил фразы, предложения, пускай и самые простые.

Хорошенький до невозможности, крепенький блондин с темными бровями и глазами, он потемнеет, взрослея… я уже сейчас находила в нем черты красавца-отца и опасалась, что с возрастом сходство станет абсолютным – так бывает.

Но, хорошенько подумав… пересечься по жизни у отца и сына вряд ли получится — Дубельты, это высший свет, куда доступ мне будет стопроцентно заказан – это понятно. И будущий муж мой не из графьев, разве совсем захудалых. Но точно не блестящий службист и успешный карьерист с выходом в перспективу. В интересах Николая запихнуть меня в глушь и подальше, чтобы ни слуху оттуда, ни духу. Мой максимум – уездная тусовка, что и не приговор в принципе. Хуже, если то же самое уготовано моим детям.

В середине июля приехал на каникулы Миша – Михель фон дер Тромменау. Темно-рыжий, как и мы с маменькой, сероглазый шестнадцатилетний красавец с пушистыми ресницами, будущий юрист.

— Рад настоящему, а не мимолетному знакомству, сестрица, — элегантно склонившись, целовал он мою перчатку.

— А дай я тебя расцалую, как положено на Руси, братец, — смеялась я, притянув парня за голову и трижды целуя в щеки: — Будем тогда знакомы, а еще и дружны, надеюсь. Пойдем представлю тебе племянников. Анастасия, кстати, обрадовала нас на днях – сама пошла… — дочка в длинной пышной рубашечке, вытянув вперед ручки, осторожно ковыляла нам навстречу по травке. Не носилась, вытаращив глаза – барышня…

На середину июня назначили помолвку, были официально приглашены гости.

Тушин не приезжал с того нашего разговора и все переговоры велись письменно. Маменька получала отдельные записки и подарки: флаконы с разными запахами для пенистой ванны, удивительное пупырчатое мыло «Огурец» — новинку, полагаю… прекрасные духи под названием «Орхидоръ», а еще коробки конфет и пирожных из «Кондитерской Вольфа и Беранже». Розовела, читая любовные послания и заметно нервничала – скучала?

А я жрала, как не в себя и худела от переживаний. И тосковала… Странно, но не по Косте – знала, что он в порядке и всегда там будет. О нем есть кому позаботиться – вон как папенька старается… Я опять страдала по Фредерику, грызла себя виной и думала – а что было бы, если?.. И даже стихи чиркала, пыталась во всяком случае — под затихающие уже соловьиные трели. Покаянные стихи. Чиркала, переписывала… прятала потом, залитые слезами.

Так жаль... я сама не знала — о чем именно жалею. Ни о чем конкретно и сразу обо всем? Мы всегда думаем, что еще успеем, что впереди много всего и времени тоже... Успеем сказать, успеем сделать.

Шляпа от солнца, карандаш, очередной лист бумаги в книге якобы для чтения... вместе со спящей в коляске дочкой я забиралась в самые садовые дебри или на луг, садилась в траву и опять мучала рифму, пока ребенок спал. Тревоги такой внезапный поэтический надрыв не вызывал — надо так надо. Пройдет и это.

За неделю до празднества прошли дожди. Благословенные, они упали на восходящие посевы, им здесь все радовались. Дети скучали правда в доме и пришлось выдать им новые игрушки, чтобы отвлечь. А мы с маменькой и братом каждый день подолгу чаевничали, сидя на крытой террасе и слушая неспешный шум дождя. Именно такой, чтобы не ливень, а тихий, но долгий… такой считался самым лучшим – к урожаю.

После дождей еще пару дней было сыро, потом просто влажно. Все цвело – с ума сходило! Сирени и пионы – пик цветения, ароматы просто сумасшедшие… Набрали бутоны и готовы были раскрыться розы, сладко пахли липы и жасмин. На клумбах — лилейники, ирисы, люпины, колокольчики…

— Самая красота здесь на Купала, когда луговые пурпурные люпины везде… в деревне также есть своя прелесть, Тая, — вздыхала маменька, похоже подозревая то же, что и я – что сошлют меня в тую даль.

— Костры на берегу, русалочьи хороводы… — поддакивала я – что зря портить человеку настроение?

А вечерами на все это великолепие падали туманы, становясь к ночи густыми, как молоко. Я забросила печальные стихи и бродила по полночи, нарезая круги по дорожкам и отмахиваясь от комаров букетиком серебристой полыни.

Вид с холма на утопающий в густом тумане сад был просто убойным. Глядя вниз, в долину меж высоких холмов, я чувствовала себя сразу и в Петергофе – том еще и который сейчас, и в Штутгарте, и здесь. Воспоминания создавали настроение, и оно менялось подобно узорам в калейдоскопе.

И однажды ранним вечером, стоя над обрывом и глядя, как туман переваливает, наполнив чашу долины и ползет к моим ногам… То ли ностальгия, то ли озорство, то ли романтика цветущего лета и ожидания счастья, которым буквально лучилась маменька… но, сложив руки рупором я позвала, крикнув куда-то в туман:

— Ёо-жи-и-ик!..