Глава 31

Сельская церковь была сложена из потемневших от времени бревен и крыта тесом, но выглядела еще крепкой. И убранство внутри — оклады икон и резьба иконостаса мягко отливали золотом, покровицы, воздухи и пелены – золотное шитье по шелку и бархату… облачение священника, розовая парча, на которую ступили брачующиеся, завесы царских врат, хоругви и сверкающий крест на церковной маковке – все это выглядело новым, свежим и праздничным.

Венчание вдовцов, как оказалось, имеет свои особенности. Венцы, например, возлагались не на головы, а держались на плечах. Произносились немного другие молитвы и песнопения. У меня, как человека не особо в теме, впечатление сложилось… если таинство нашего с Фредериком брака носило торжественный характер, то повторный брак представлял собой скорее просьбу или даже мольбу о разрешении свыше на еще одну попытку стать счастливыми.

А еще сегодня я увидела огромную разницу между заключением брака по любви и просто официальной церемонией. И странно было не заметить то, что так бросалось в глаза – отношение мамы и Тушина друг к другу.

Может дело еще в том, что все время до свадьбы он не терся рядом с невестой, наоборот – максимально отдалился. Мера, как я поняла, вынужденная – от греха, но в итоге решение это выглядело очень правильным.

Теперь короткая разлука уже позади, годы одиночества тоже… я радовалась за них.

Плотный, горячий воздух в «бальной» зале окутывал гостей смолистым ароматом свечей и нагретого воска. К нему примешивались запахи еды из столовой, свежесть живых цветов, резковатый, бодрящий дух берёзового дёгтя, а также сложный, пряный шлейф духов дам и одеколона кавалеров. И да, среди всего этого великолепия, конечно же, чувствовался запах разгорячённых танцами тел, который не мог до конца перебить даже парфюм. Даже ядреная, мать ее, «Персидская сирень», в которой кто-то похоже искупался.

Побаливала голова, и я не представляла себе – что там за брачная ночь получится, когда невесте похоже даже улыбаться уже трудно?

Я тоже устала, и все бы ничего – суетный день клонился к вечеру, в окнах потихоньку темнело и скоро можно будет отдохнуть. И тут я услышала разговор Загорянского и сухопарой волоокой девицы, строящей ему глазки. Мужчина подробно отвечал на вежливый формальный вопрос о расстояниях, которые он преодолел от Севастополя до этих мест. И он рассказывал — подробно и глядя при этом на меня:

— Безусловно – расстояния значимые. Но я сопровождал в Санкт-Петербург Его высочество Константина Николаевича, а значит к нашим услугам были услуги фельдъегерской почты – лучший экипаж и самые быстрые лошади.

— Ах-ах… — млела девица, — а правда ли, что Великий князь всегда так мрачен и сердце его закрыто?

— Константин Николаевич прекрасный командир и сердце свое напоказ не выставляет, — смазал тему Загорянский.

— Ах-ах… как же он прав! И как правы вы в своей прямоте, — изо всех сил старалась девица, для приличия прикрывая зубы веером.

— Теперь он станет занимать пост в Морском министерстве под началом Лазарева Михаила Петровича… а, скорее всего, и возглавит Российский флот в недалеком времени – пост военного губернатора Севастополя им уже сдан, — было доведено до меня целиком и полностью.

Он замолчал, девица что-то еще щебетала, а я отвела взгляд, понимая — это мама. Рассказала Тушину о моих метаниях, а тот – Загорянскому.

Я не злилась. Странно было бы, пусти она все на самотек – можно было сразу сообразить. Человек она деятельный – чего я ждала? С Тушиным они уже одно — две души, два уха… нет у нее от него секретов и так только правильно. К кому еще ей обратиться за советом и помощью раз сама не справляется? И я не справляюсь.

Но уже немного зная нашего жандарма, как человека… все-таки не посмел бы он лезть в чужие по сути отношения – не принято здесь так. По-родственному сколько угодно, но вызывать постороннего мужчину на разговор о личном? А он вызвал Сергея на разговор – ни в коем случае не наоборот… может как раз вчера вечером на пруду и поговорили.

Значит, не совсем корректное вмешательство похоже было вынужденным… Тушин уже что-то знает? Ну не на каторгу ж меня погонят в самом деле! А Загорянский значит принял решение говорить со мной. И говорить с ним придется.

Не зря с утра мне тревожно. Думала – просто волнительно, а оно вона как.

Я поискала взглядом барона, который Корф… зачем он вообще здесь? Знаки внимания оказывает, но как-то робко. Не умеет или не старается? Найдя Мишку, кивнула ему на выход – нужно выйти на воздух и подумать. И тут без сопровождения никак.

Мы с братом прошли на террасу, где курили и общались мужчины, потом осторожно спустились по ступеням в сад.

— Комары уже вышли на охоту, — прервал молчание Миша и вытянул из кармана флакон: — У меня здесь гвоздичный настой.

— Давай… — стянула я перчатки и сунула их брату в карман. Осторожно спросила: — Ничего, что выдернула? Танцевал бы еще. Дай щеки и шею тебе натру…

— Вернусь. Ты хотела говорить или помолчим?

— Хороший ты, Мишка…

Комары звенели вокруг, но не трогали. Звуки музыки медленно стихали, скрытые садовыми зарослями и расстоянием. Дорожка, посыпанная обновленной перед свадебным торжеством каменной крошкой, белела под луной и ровно ложилась под ноги.

Нам встретились две пары – пожилые супруги похоже и двое мужчин, что-то бурно обсуждающих. Мы вежливо раскланялись с теми и другими.

— А пошли куда подальше? На тот же пруд, — предложила я.

— Давай. Светло как…

Луна пошла на убыль, но еще оставалась полной. Я шла и думала. Все следовало осмыслить заново, но информации категорически не хватало.

Костя в Петербурге — здесь, рядом. И что? Все равно мы, как две планеты движемся по своим орбитам. Все, как раньше, а его молчанию я сейчас только рада – избавил от метаний и необходимости что-то решать. Мы с ним – позади, теперь только я, дети… и Загорянский?

Сейчас я уже не боялась, что встречу в Севастополе Костю. Боялась теперь другого – что получится, как с Фредериком. Когда чувства к другому человеку еще живы и ты не способен дать то, чего от тебя ждут. А сейчас от меня таки ждут. И крестами обменяться не вариант, да я и сама этого не хочу.

— Как ты пишешь стихи, сестренка? Можно научиться... научишь?

И Мишка отвернулся, застеснялся.

— Девиц очаровывать собрался? — грустно улыбнулась я. Эх, молодость!

— Нет, просто... ожидал, что и сегодня ты что-то исполнишь. Не хочешь, устала?

— Сядем, Миш? — присела я на то самое бревно у пруда.

Здесь было тихо, а если бы дом не возвышался над долинкой, то тишина была бы совсем полной — только комариный звон и цикады.

— Слушай тогда. Только я тихонечко, ладно? – запрокинула я голову к небу, привычно уже прикрывая веки…

— Когда вода всемирного потопа вернулась вновь в границы берегов,

Из пены уходящего потока на берег тихо выбралась… любовь.

И растворилась в воздухе до срока, а срока было сорок… сороков…

И чудаки — еще такие есть! Вдыхают полной грудью эту смесь

И ни наград не ждут, ни наказанья. И, думая, что дышат просто так,

Они внезапно… попадают в такт… такого же неровного дыханья…

Только чувству, словно кораблю, долго оставаться на плаву,

Прежде чем узнать, что "я люблю" — то же, что дышу или живу… — сглотнула я комок, вставший в горле.

— Тая… — прошептал брат, — продолжай, прошу!

— И вдоволь будет странствий и скитаний, страна Любви — великая страна!

И с рыцарей своих для испытаний все строже станет спрашивать она.

Потребует разлук и расстояний, лишит покоя, отдыха и сна…

Я чувствовала, как текут по щекам слезы.

— Я поля влюбленным постелю, пусть поют во сне и наяву!

Я дышу — и значит, я люблю! Я люблю — и, значит, я живу...

— Михаил Рихардович, прошу вас, — раздался из темноты за спиной взволнованно, но решительно, — оставьте нас с Таисией Алексеевной для разговора. Будьте где-нибудь поблизости, не уходите.

— В мыслях не было! – сердито вскинулся Мишка, — вы помешали нам, Сергей Фадеевич. Таисия, мне отойти?

— Да, Миша, как раз хорошо, что так получилось, — повернулась я к темной фигуре и похлопала по бревну рукой: — Садитесь здесь, рядом.

Он сел, мы помолчали. А потом я решила, что говорить сразу и по существу будет и короче, и честнее.

— У меня дети, Сережа.

— Прекрасные дети, — шевельнулся он рядом, — для меня они неотделимы от вас.

— Дети, Сережа… они не от мужа. С Фредериком у нас был договорный… нет, не так – фиктивный брак. Если вы поняли, о чем я.

— Отчего же? Французское fictif, то есть мнимый, вымышленный или условный. Понятие, не оставляющее вопросов.

— Так уж и не оставляющее, – скептически пожевала я губами, — а чьи они спросить не желаете?

— Все настолько прозрачно, Таисия Алексеевна, что спрашивать я не стану. Хотя признаюсь – только сейчас все и сложилось для меня… все моменты, фразы, нежелание говорить о вас. А я все лез с расспросами, мне нужно было знать о вас хоть что-нибудь. Просто упоминание вашего имени вслух, возможность говорить о вас… Тот вечер в аллее-берсо, наши перепалки до этого… согласитесь – прекрасное было время. Уже тогда я все понял о себе.

— И просто ушли, — кивнула я.

— Не просто… Я и сейчас небогат, но тогда был откровенно нищ. В отпуске отправился в столицу, чтобы решить вопрос о выплате надбавок к жалованию. На месте не добиться – только откладывают и обещают. Это так называемые «дровяные» и «угольные», Таисия Алексеевна. Просить вашей руки, а по сути вовлечь в проблему своей нищеты… согласитесь – было бы не по-рыцарски. Я не был уверен, что смогу достойно содержать фрейлину императорского двора.

— Видели бы вы мои «дворцовые покои». Сильно же вы сглупили тогда, Сергей Фадеевич, — отметила я, — я согласилась бы, сделай вы предложение. И средства имелись… хотя вы могли и не знать о приданом, которым императрица обеспечивает фрейлин.

— Рассчитывать в этом на вас?! – поразился он.

Опа… тихо изумилась я.

— А вы смотрю — за махровый патриархат? Чтобы мочь не только с позиции силы, но и с помощью финансов диктовать своей женщине? А я вот за равенство в браке! В разумных пределах понятно, но кошелек только общий и неважно откуда на него упало. Вы лишили себя, а может и меня счастья только потому, что я женщина? И где здесь логика? Та самая, которая железная, мужская?

— Тогда вы, кажется, назвали железной женскую? — слышно было, что улыбался Загорянский.

— А получается, так и есть. И чего вы добились? Для мужчин важно чувствовать свое превосходство, я понимаю, но не настолько же?

— Все вы говорите верно, но…

— Не пойди в рост ваша карьера, и вы поступили бы так же.

— Скорее всего, — согласился он, — но я верю в судьбу. Или пускай даже чудо. Зачем вы навестили моих родных? Я воспринял это, как знак. Как разрешение видеть вас, Таисия Алексеевна.

— Да просто хотела узнать о вас, раз оказалась рядом. Я тоже не забыла вас, вы понравились мне тогда.

— Простите меня, — вздохнул он, — не осмелился – боялся разочаровать, не мог и вас сделать причастной к той нищете, в которой существовал сам.

— Да чего уж теперь — вздохнула я, — вы совсем меня не знали. Может там и не о чувствах было, а на контрасте с «ах-ах»… наличие мозга в женской голове, я уже заметила — впечатляет.

— Жаль, нет времени добиваться вашего внимания и расположения, как положено… я смог бы доказать.

— Не нужно вам времени, — качнула я головой, — я сама боюсь вас разочаровать. Не уверена ни в чем.

Загорянский осторожно коснулся моей руки.

— Вам не надо забывать его, Таис, я прекрасно понимаю, что не получится. Может потом, через время. Этим нельзя управлять – знаю по себе. Но давайте просто жить дальше. Вместе, стараясь друг для друга.

— Давайте просто пойдем спать, — встала я с бревна, — Миша, ты где?! Пойдемте к дому, Сергей Фадеевич.

— Утро вечера мудренее? – усмехнулся мужчина, — вы правы. Но время имеет значение.

— Вы что-то знаете? – насторожилась я, — Тушин вчера говорил с вами. По мне уже принято решение? И кто там… кем решил осчастливить меня Николай Павлович?

— Неизвестно. Но вы правы – похоже решение принято.

— Я сама спрошу, хорошо, – взяла я брата под руку, только сейчас вспомнив, что мои перчатки у него в кармане.

Загорянский шел рядом и помалкивал.

А я понимала, что вряд ли сегодня усну. Буду вспоминать каждое наше слово, анализировать и соображать. Вспоминать пальцы на моей руке и его запах, тепло чужого тела рядом. Надо ж… как втянулась в реалии! Без перчатки кожа чувствительнее в разы.

Главное, нужно завтра отловить Тушина и прижать его к стенке. Что-то он обязательно знает.

Промучившись почти до рассвета, я все-таки уснула.

Второй день свадьбы отмечали скромнее. Среди гостей уже не было людей в возрасте – или устали вчера, или порядки здесь такие. Теперь стол был накрыт в саду и получилось что-то вроде пикника. Или непринужденного фуршета. Старше сорока здесь, кажется, никого и не было.

Не знаю, планировались ли потом танцы, но среди прочих развлечений было упомянуто и буриме. Вообще все эти шарады, живые картины, фанты, «чепуха» — иногда к буриме относили и эту игру: участники записывали несколько строк или строф и передавали листок партнёру для продолжения, оставив видимыми только последние из них. Или можно было начать рисунок какого-либо существа, подвернув листок так, чтобы партнёр видел только часть изображения (ту же голову), и дорисовать остальное.

Такие игры требовали от участников умения импровизировать, рифмовать, но главное — шалить и дурачиться, а иначе и смысла нет начинать. Буриме я не хотела пропустить – помнила тот раз… и после мы несколько раз играли в эту игру — в Штутгарте.

Но сначала я отозвала в сторонку Тушина, потому как выдержка Загорянского похоже летела к чертям! Видеть мужика, измотанного ожиданием «утра, которое мудренее» или такой же бессонной ночью, как у меня, было даже больно. Потому что взгляды его говорили, а на лице было написано. Я не решалась присмотреться и понять – что на этот раз.

— Не могу сказать имени вашего будущего мужа – мне оно неизвестно. Но Орлов подходил узнать, когда вы освободитесь. Имеется в виду – после этих праздников, — не счел нужным юлить отчим.

— Я ценю ваше мнение, Аркадий Архипович… даже странно, что это случилось за столь короткое время. Николай Павлович намерен выдать меня замуж, чтобы «обезопасить» таким образом сына… с чего эти опасения – ума не приложу, но он вбил себе в голову и уже не успокоится. К чему я… выйдя замуж все равно за кого, я выполню это его условие?

— Уже не так уверен в этом, Таисия Алексеевна, — прищурился жандарм, — на это время, скорее всего, уже состоялся разговор с «претендентом».

— Который до этого — ни сном, ни духом? Давайте честно – с такой же жертвой, как и я.

— Вы приз для любого, но мы ведь не об этом.

Будто я на комплименты напрашивалась.

— Нет же — давайте говорить безо всего этого. Рискую я или мой муж, которого я выбрала бы сама?

— Да вы никак плаху либо гильотину уже нарисовали в своем воображении, Таисия Алексеевна, – хмыкнул мужчина. Стоял, заложив руки за спину и покачивался с пятки на носок. Нервничал понятно... но острил:

— Не придавайте себе лишнего значения.

— Да я и рада бы, знаете ли. То есть, если я и Сергей Фадеевич… — никак не решалась я озвучить.

— Он в курсе возможных рисков.

— И все-таки риски, – довольно кивнула я – дожала-таки: — И насколько они велики?

— Офицер обязан испросить у командования разрешения на брак. Не столь и велика провинность, но речь ведь не о подобных мелочах? Готовым нужно быть ко всему – как ему, так и мне. Ваша судьба и личность не так уже и важны, Таисия Алексеевна, здесь уже вопрос принципа. В случае неповиновения вы поставите под сомнение слово императора… даже если это только пожелание по поводу вашего замужества в разговоре с человеком, которого он для вас выбрал.

— И все-таки кто это? Не верю, что не знаете! – психовала я.

Он вздернул руку — жест такой… заткнись мол. Или — помолчите пожалуйста.

— Обязательно поделился бы с вами, будучи уверен полностью, но у меня лишь догадки. Ну... как вам угодно — недавно император имел долгий разговор с графом Григорием Строгановым. Он мог быть о чем угодно, но тот вышел от императора в гневе.

Твою ж мать… села я на скамейку.

— Вряд ли... граф и я? Брак неравный.

— Граф и принцесса Гогенлоэ-Ингельфинген, член королевской семьи Вюртемберга?

— Это не титул, вы должны знать — принадлежность к роду. И разве я еще Гогенлоэ-Ингельфинген? – только сейчас и пришло в голову, — кто я теперь вообще? Дворянка Шонурова опять?

— О том, что вы не вдова, никто не знает и не узнает, если это будет нужно.

— И все-таки – граф Строганов! Сильно похоже на правду, кстати — сразу двух зайцев... и пристрелить! Еще раз теперь скажите, что моя личность не имеет значения! – подстегнутый опасностью мозг работал, как часы, — хотя вы правы — я пыль под ногами. Но насколько же огромное значение тогда имеет личность Константина Николаевича… раз даже такая мелочь, как давнее его увлечение спровоцировалатакое ? Вы – целый майор, в роли филёра…

— Не льстите себе, — усмехнулся жандарм, — мне «передали» вас лишь на время поездки, далее слежку подхватил лихач. Встреча на обратном пути простая случайность.

— Ну ладно… тогда — сам Орлов мечется, конфликт с любимой дочерью кое-кого не пугает. Если так, — распахнула я глаза, — а если все так, как я думаю… я и сама пошла бы на эту жертву, добровольно. Но уже не сейчас – сейчас у меня дети. Он же меня уроет, прикопает где-нибудь на Урале втихую, если встану меж ним и Марией Николаевной.

— Говорите тише, — сузил глаза жандарм, — не стану спрашивать – откуда вы можете знать…

— Ольга Николаевна?

— Возможно, — ощутимо расслабился он.

Блин… бывших фээсбэшников не бывает.

— А Максимилиан Евгеньевич? Как он чувствует себя сейчас?

— Значительно, значительно лучше… нежели еще год назад. Уверенно идет на поправку… можно сказать…

— Да не смотрите вы так – мы с ним представлены. Боже… — в ужасе смотрела я на отчима. Не Строганов прибьет, так Машка отравит за любовника, это даже скорее.

— А вы? Если и вы пострадаете?

— Уйду со службы и только. Страдать я уже просто неспособен, — разыскивал он взглядом жену, — разрешите и вы себе быть счастливой – часто дело лишь в этом.

— И все-таки вы рискуете, я не понимаю… — настаивала я.

— Без вашего счастья и Лиза не может быть счастлива – такой ответ вам понятен?

— Такой – да. Благодарю вас, да… Так это вы вчера послали ко мне Загорянского?

Собиравшийся уже уйти Тушин удивленно оглянулся.

— Нет. И к вам я не подошел бы сейчас сам – настолько важные решения человек должен принимать сам. Подталкивая его к конкретному решению, вы принимаете ответственность за его судьбу. К тому же, скажем так — Сергей Фадеевич не самый лучший кандидат. Жених не самого первого десятка.

— Как… как вы сейчас сказали? – онемели вдруг мои губы — шевелились с трудом, как при стоматологической заморозке.

Но отчим уже нашел взглядом жену и улыбался ей. Удивленно взглянув на меня, послушно повторил:

— Не первого десятка жених. Разве не так?

—Прекрасен собой… олицетворение офицерской чести и достоинства, но мало ли в России героев? К той чести, да еще бы денег побольше, — медленно повторила я уже почти забытое. Хорошая память.

— Сейчас вы пристыдили меня, — внимательно смотрел на меня Тушин, — вам плохо? Может – воды?

— Нет-нет, просто вспомнилось. Вы идите, я и так надолго вас заняла. Простите.

— И все же… я прикажу принести вам воды.

— Прикажите, — согласилась я и, когда он отошел, прикрыла глаза…

Ах, на гравюре полустертой в один великолепный миг я встретила, Тучков-четвертый, ваш нежный лик…

Монашеский убор, сухие черты изможденного постами и горем лица, огромные глаза, глядящие будто сквозь время или реальность… Так она вспоминала тогда или предсказывала? И сказала потом, уже внимательно вглядываясь в мои глаза:

— Дождался он меня, да.

Я нашла взглядом Сергея. Он стоял и смотрел, как я пью воду, которую притащил в бокале Тимошка. Пью маленькими глотками, стараясь успокоиться.

Я опять прикрыла глаза – что ж гадство такое? Что ж меня жизнь ничему не учит-то? И Фредерика я мысленно принижала, считала себя и умнее, и лучше, а на выходе… благодаря его благородству только и выжила.

И та волоокая, которая «ах-ах». Может добрейшей души человек, порядочный и честный. Мало ли – недалекий в силу возраста.

И Сергей… кого я вижу опять в человеке? Очередной спасательный круг, неравнодушного ко мне мужика? А у него на груди Святой Станислав с мечами — за проявленное мужество. И корабль где-то там строится.

— Сережа, а что – игры? Уже закончили? — подошла я к нему.

— Буриме грядет, Таис, — обрадовался он обращению по имени, — помните? Пойдемте сыграем?

— Да, но чур — начинаю я!

— Есть заготовка? – широко улыбался он.

Карандашом на листе я старательно вывела красивое, запомнившееся еще из той жизни:

«Тлел бархат красного вина в бокале»

Передала Загорянскому лист и карандаш. Он подумал, хмуря брови… написал. Я прочла:

«Шампанское искрилось в хрустале»

Красиво, да. А у меня давление, наверное, поднялось… или упало – я не слышала голосов и почти нимчего не видела — только этот лист, буквы.

Пришло в голову… я решалась сейчас. Решилась:

«Три слова вы тогдатайком сказали»

Загорянский быстро прочел и взглянул мне в глаза – глубоко, требовательно. Дописал кратко и быстро. Передал мне:

«А нужно было?»

Я похлопала ресницами – тупила. Потом поняла. Закусила губу и решительно вывела:

«В голос и с колен!»

Прочитав, Сергей чуть подался ко мне, а потом встал вдруг и ушел, забрав с собой стихи.

Я сидела и ждала. Улыбалась, как дура. Навсегда, наверное, запомню это состояние – отдавала себя замуж, а чувствовала удивительную легкость и свободу. Странно было и весело. И никаких тебе больше метаний.

Он вернулся очень быстро, с пристегнутой на поясе саблей.

Подошел, чуть запыхавшись, снял фуражку, держа ее в левой руке. Встал на одно колено, придерживая саблю. Напряженный голос чуть подрагивал:

— Таисия Алексеевна, я уже давно и очень сильно…люблю вас ! Станьте моей женой, разрешите просить вашей руки.

— Просите, Сергей Фадеевич… — давилась и я тоже эмоциями, — для меня огромная честь – стать вашей женой. Маменька отдаст вам мою руку, мы с ней уже говорили об этом.