Глава 32

— Вы с Аркадием Архиповичем рассказываете мне не все, но видимо на то есть свои причины. Одно я знаю – брак ваш скоропалительный и если чувства и порывы Сергея Фадеевича на лице его написаны, то в тебе к нему лишь симпатия, — нервничала мама.

Ну, да… молча слушала я, глядя то на блестящий ободок на пальце, то на мужа – оба в парадный мундирах, они с Тушиным, как и все остальные, стояли у церковных ступеней, прощаясь со священником. Хотя все остальные – сильно, пожалуй, сказано. Венчание наше выглядело почти тайным. Только семья, Юлия Олеговна да ближайший наш сосед господин Смирнов – требовались свидетели. Венчали меня не как вдову – документы, присланные Фредериком, пришлись кстати. Теперь мы были развенчаны и ничем, кроме детей, больше не связаны.

Принимая таинство венчания с Загорянским, в своем решении я не сомневалась, но мандраж имел место, а причина тому супружеский долг. И дело даже не в Сергее, с ним будет хорошо, почему-то я это знала. Но вот тоскливая такая горчинка — вкус предательства по отношению к Косте… избавиться от нее не получалось. Сейчас я отказывалась от него уже добровольно, без принуждения. Правильное решение, но чувствовалось оно раной, которую нанесли то ли мне, то ли сама себе. Той, что уже заживает, но зудит почти нестерпимо. Времени бы побольше — адаптироваться к своему выбору и внутренне утвердиться в нем. Но кто ж его даст? – встретила я сияющий мужской взгляд и невольно улыбнулась навстречу – улыбка Загорянского, это вообще нечто.

— Я говорила с Сергеем Фадеевичем о вашей первой ночи, — продолжала маменька.

Я медленно перевела потрясенный взгляд с мужа на нее.

— Мама?..

— Аркадий Архипович сдержал свои порывы, дав мне время отдохнуть от свадебных торжеств. В ту ночь его приютил у себя Миша. Вам же следует узнать друг друга лучше… ты должна понимать, о чем я — женщине необходимо это время.

— И что — он согласен дать его? – смотрела я на сияющего опять же, как серебряный рубль, мужа.

— Согласен. Пускай все случится в Севастополе. Не мальчик уже… приемами соблазнения думаю владеет. А мы с тобой будем заняты все эти дни. Я хорошенько расспросила его о доме, который для вас снят и уже сделала список того, что придется брать с собой сразу. Остальное твое приданое выедет следом, — продолжала она.

Бедное приданое. Таскаю его…

Но от души отлегло. Придерживая трен золотисто-бежевого платья, больше всего подходящего к случаю, я подошла к мужу — обозначить, что уже в курсе их с маменькой договора.

— Спасибо за понимание, Сережа. Э-э… я ценю это и в свою очередь понимаю, что для мужчины подобное где-то… ну – возможно, что даже — тяготы и лишения? Подвиг? – чувствовала я, что стремительно краснею.

— Всегда помните об этом, – сделал он скорбную мину, но глаза смеялись.

— Ну да — буду… помнить, — не совсем поняла я какие выводы должна сделать, но на всякий случай согласилась.

Сроки поджимали и выехали мы через два дня рано утром. Сделано за это время было много. В том числе Тушин представил мне сведения о состоянии моего банковского счета. Деньги из Штутгарта я не требовала и что там с перечислениями за коляски и мясорубки, знать не могла. Сумму перевода от Фредерика тоже.

Прекрасно оказалось другое – за это время Мария Нессельроде нашла исполнителя и запустила производство папок-скоросшивателей и дыроколов. Отчисления для меня составили тридцать процентов, себе за посредничество она взяла десять. На долю собственно производителя пришлось остальное. И тут в голову пришло, что меня хорошо так в Германиях… как бы это помягче-то – обманули? Угрозами и шантажом еле-еле десять выбила.

Но Тушин успокоил:

— Здесь разные вещи, серьезное производство требует серьезных вложений. Металлическое литье, особый сплав, стали. В нашем же случае расходы минимальны, бесценна сама идея. Хорошие деньги, Таисия Алексеевна. Весьма и весьма… светлая у вас голова.

И это только начало — чуть меньше шестисот рублей серебром за полгода. Я все еще ориентировалась на годовое жалование младшей фрейлины, а это почти то же самое, не считая премий и бонусов типа кормежки и проживания.

Наконец три просторных дорожных экипажа были доверху загружены вещами и частично продуктами, места для детей удобно обустроены. Переезда я не боялась, к дорожному быту уже приспособилась. Знала, что самое трудное, это последние день-два, когда уже финишируешь. Тогда жизненные силы только и ждут сигнала — упади и сдохни, теперь можно.

С нами уезжали Илья Ильич и Даша.

— Я буду рада взять тебя с собой, но ты не обязана оставлять семью, никто тебя не принуждает, — говорила я и сразу боялась — вдруг уговорю? Но обошлось.

— Я уж лучше с вами, барышня… я уж с вами, так привычнее, — покивала она и засуетилась, отвернулась.

Я думала и раньше… могло быть так, что она любила Фредерика? Именно, что любила – по-женски. Это стало бы единственным внятным объяснением ее огромному горю, трауру по нему и не самому доброму отношению ко мне за то, что обижала мужа. А узнав, что он жив, Даша моя исчезла. Тогда мне было не до нее — я особо не вникала, а через время – полдня, день... она уже привычно занималась Настенькой. Но говорила живо, двигалась энергично и даже будто на мир смотрела иначе — добрее.

Разный возраст и общественное положение значения не имеют… не мог наш Фредерик оставить равнодушной ни одну женщину, у которой есть глаза. Даже я дрогнула в какой-то момент.

Перекрестив меня на дорожку и обнимая потом, мама шепнула:

— Не жалеешь? Успокой меня немедленно.

Я мотнула головой, глядя, как Сергей пихает в карету Димку. Тот дрыгал ногами, хохотал и цеплялся за мужскую шею – не хотел уходить с рук.

— Пора прививать манеры князю, — озабочено покачала головой родительница.

— Обязательно, мамочка, — расцеловала я ее.

— Ну, с Богом! – перекрестила она нас, а заодно кареты, поклажу и лошадей.

Принимая руку мужа и садясь в экипаж, я оглянулась – они стояли вдвоем с Тушиным, смотрели… я помахала рукой и перекрестила их в свою очередь.

Нет. Я не жалела…

До этого жила неправильно – фиктивный брак, любовник… и совесть не мучала. Но на ус она себе похоже мотала.

Сейчас же мои настройки постепенно приходили в норму, отсюда и легкость, с которой было принято решение, и внутренняя свобода, и приятное ощущение правильности происходящего. Как-то незаметно ко мне вернулась привычная ироничность и теперь на спорную ситуацию, к примеру, да и просто на жизнь я смотрела с легким юмором — попав в более-менее подходящие условия, разрешала себе быть собой. Стервозность бы только не вернулась.

Нет, все у меня прекрасно… было бы, вот только — Костя. Я запрещала себе думать, старалась забыть. Не получалось.

Целых два года прошло…

Но даже то, как резко закончилось у нас с ним… теперь я понимала, что и это к лучшему – он не оставил мне иллюзий, отпустил полностью и сразу. Не рубил хвост по частям, как собиралась делать я, а по-мужски решительно отсек. Принял волевое решение, хотя не думаю, что далось оно легко. А получи я тогда письмо с сожалениями и очередным заверением в верности? Представить страшно, а на фоне дурного водевиля с принудительным замужеством, так и вообще бы... А сейчас совесть моя чиста, я никому не должна. Особенно императору. А если должна – прощаю, как говорится.

Подорожную грамоту Тушин нам организовал, и теперь можно было останавливаться на почтовых станциях, здесь было чище и условия лучше, чем в придорожных гостевых домах.

Без понятия — о приемах соблазнения прозвучало только для меня или было озвучено и для зятя тоже? Но я была предупреждена, все видела и замечала, и в один из вечеров решила чуть снизить градус соблазнения. Самого действенного, как оказалось – через неустанную заботу.

— Пожалуйста, Сережа… вы имеете полное право на несовершенство – быть уставшим, занятым, замкнутым, не всегда в настроении. И уделять больше времени своему отдыху.

— В самом деле? – широко улыбался мой муж: — позволяете иногда отдохнуть от себя, Таисия Алексеевна? Когда… when I got struck by lightningя… когда я от души наслаждаюсь тем, о чем даже мечтать не смел? Заботиться о вас радость для меня. Но когда-нибудь… и никуда от этого не деться — я буду и уставшим, и замкнутым, и невеселым. Но, чтобы требовать такого? Cruel, Madame… – склонился он к моему лицу, обдавая щеку теплым дыханием.

— Да прямо-таки… "жестоко", – переждав мурашки, поползшие по шее, поддержала я треп. А чисто французское выражение – получить удар молнии, означало влюбиться внезапно. Может и правда у него сейчас такое состояние души, что открылось второе дыхание. Фредерик писал о том же.

К концу поездки мы перешли на «ты» и могли говорить о чем угодно. Я больше не стеснялась обратиться лишний раз и о чем-то просить. Он был всегда рядом, всегда в прекрасном настроении. И его веселость не была наигранной – я помнила того еще Загорянского. Просто человек такой – легкий, доброжелательный, приветливый, с чувством юмора… и любящий. Нельзя так хорошо и так долго притворяться.

Да и зачем бы ему тогда все это?

На мой взгляд, минусы для него пока перевешивали плюсы нашего брака.

На время исключив из отношений секс, я будто включила в себе тонкие настройки. И иногда, отсмеявшись над его шуткой или с благодарностью приняв очередную заботу о себе и детях, сама зависала взглядом в его глазах. Смотрели друг на друга — молча, серьезно. Знали оба, о чем думаем.

Или я вспоминала горячий шепот на ушко на Ивана Купала, касание к коже руки в темноте — будто легкий удар током. И троекратный поцелуй в губы после венчания – почти неощутимый, чуть щекотный… как движение воздуха под крылом бабочки. Он тогда смотрел на меня, а я прикрыла веки. Может поэтому так тонко чувствовала?

Зная, что секс в скором будущем неизбежен, я подбиралась к нему мелкими шажочками и это чувствовалось очень правильным – узнавая человека, я училась ему доверять и даже подвела философию под то, что с нами происходило.

Вот есть в человеке некие механизмы, созданные изначально. Они нужны, чтобы были дети, чтобы было выражение любви, чтобы люди соединились в одно не только душой, но и телом.

Но радость близости кратковременна, а когда-то станет совсем невозможна. Так что в первую очередь мы выбираем человека, с которым надо прожить всю жизнь. И уже не так плотское становится важным, как другие радости, доступные паре – уважение, забота, внимание, сочувствие, удовольствие общения…

Что такое вообще – любовь? Я не заморачивалась с определением, в свою очередь закладывая фундамент семейных отношений четы Загорянских. Хорошо, если получится построить на нем что-то стоящее, а плотский аспект станет одним из самых крепких кирпичиков в будущем сооружении. Философия философией, но того — особенного, мужского тепла хотелось, общая с мужем постель уже виделась естественным завершением путешествия и узнавания друг друга.

Ехали мы от Перекопа через Симферополь и заночевали там же, в большом и комфортном гостевом доме. Дальше была проложена удобная сухопутная дорога к Севастополю – выбитые в горах широкие уступы, скальные тоннели.

Уложив детей, мы вышли прогуляться перед сном, размять ноги, и я попросила рассказать о новой дороге подробнее. Надежна ли она — все-таки горы?

— Константин Николаевич ускорил строительство, настаивая на срочной необходимости сухопутного сообщения Симферополь-Севастополь. До этого в основном добирались водой через Ялту, — рассказывал Сергей.

Я отвернулась и замолчала. Зачем он так? Я ошиблась и Загорянский — совсем не о чуткости?

— Таис, за эти три года… Константин Николаевич в Севастополе везде. Дорога, сухой док и строящиеся фрегаты в нем. И насыпной мол, закрывший бухту от ветров. Идет строительство инвалидного поселка, построен минный завод и вскоре будет проложена железная дорога. Послушай, — бережно развернул он меня к себе, — мы с ним подружились на Балтике, разговорились случайно. Я старше на пять лет… он – первого ранга, Великий князь, я – лейтенант уже как три года. Странная дружба? И тем не менее. Далее я сам подал рапорт — к Черному морю, здесь была возможность, участвуя в боях с горцами, как-то выслужиться.

— И он не помог? Видел, что служба не задалась и никак не помог? Хороша дружба!

— Я бесконечно благодарен ему за это. Такое отношение — о том, что он верил в бескорыстие моей дружбы и в меня верил, как в офицера. Так и случилось – я показал себя наилучшим образом и получил в командование паровой буксир. Логично, что строительство парового фрегата предложили опекать и наблюдать мне, а далее и вступить в его командование. И это только мое личное достижение, пускай почти в двадцать девять я лишь капитан-лейтенант. Со следующей должностью, а это год-два, получу третьего ранга. Этот год в Севастополе мы с ним виделись почти каждый день. Я глубоко уважаю Константина Николаевича и даже люблю его — как человека, как брата. Мы с ним на «ты» и по имени наедине. Зачем мне или тебе делать вид, что не знаем такого человека, если он дорог нам обоим? Забыть все равно не сможем, да и грех его забывать, Таис — у меня не будет друга лучше. И его больше не будет. Мы потеряли оба, так зачем лицемерить, делая вид, что его у нас не было, что нам все равно? Однако же… если тебе настолько тяжело его вспоминать, то я готов молчать о нем.

— Я такая дура, Сережа! — качнулась я к нему, а он притянул меня и прислонил к себе, крепко обвив руками.

Тихий душный вечер скрывал нас от чужих глаз, журчала речка в неглубоком овраге. Где-то зазвучали голоса, потом донеслась пьяная песня... крик неизвестной птицы издалека. И спать бы пора, завтра последний рывок, дальше уже Севастополь. Устали все от долгой дороги, я точно устала – помнила, как заболел в дороге Димка и теперь все силы были брошены на то, чтобы не допустить повторения. Зимой проще в дороге – укутал их и все, да и санная езда быстрее, а тут… может отсюда и нервы?

— Не тяжело вспоминать, Сережа, только немного обидно. И будто все правильно, к тому все и шло, но… сама не знаю, — бормотала я куда-то в эполет.

— Обидно… – глубоко вздохнул муж, и я качнулась синхронно с его вздохом: — Уверен, что-то здесь не так. Костя неспособен так поступать со своими людьми. Наоборот – всегда встанет за них. Со временем все выяснится, верь в него. Не плачь… прости, что завел этот разговор, — вытирал он мои щеки свежим платком. Долго, очень аккуратно вытирал, а я смотрела на него и ждала, когда вытрет. И поцелует.

И он сделал это, совсем не разочаровав. Такое… единение вдруг в общем горе? Я засмеялась и покачала головой. И Сергей тоже улыбался, глядя на меня. Обнял опять за плечи, повел отдыхать.

А в Севастополе случилось неожиданное… такого я не ждала точно.

Дом оказался симпатичным. Но, сложенный из местного камня, он был ненамного просторнее моего Пряничного в Штутгарте. Но дело не в доме… или все-таки в нем?

Я сразу пробежалась, определяясь с помещениями.

Наша с мужем комната, детская для Димы, комната Насти... В целом приличный дом, даже с изюминкой — выстроен на каменном уступе и получается, что в один этаж, но в двух уровнях. Переход на второй уровень из залы – сразу столовой и гостиной. Вход с открытой террасы. Из нее дверь в кухню, в гостиную – арочный проход. Была еще кладовая при кухне и комната для прислуги, но только одна.

Я села и задумалась, держа на коленях дочку.

Суета, сутолока с вещами… а я соображала – можно совместить детскую, но дети будут шуметь и мешать друг другу – не привыкли. Тогда куда селить Дашу? Или Илью Ильича? Кто-то из них оставался бездомным.

Чужие люди ушли и осталась только женщина, которая и раньше помогала Сергею по дому, а сейчас грела всем нам воду для мытья. Я позвала всех своих, усадила Настеньку в собранную уже коляску и пояснила обстановку.

Помолчали. Я ждала предложений, и они последовали – та самая неожиданность:

— Сегодня как-нибудь, — ровно и будто даже спокойно начал Ильич, только подозрительно косил глаз на Дашу: — А завтра договорюсь в церкви, да и обвенчаемся. Одной горенки нам и хватит, там просторно – я поглядел уж. Разрешения вашего, стало быть, просим… Дарья, ты согласна? – чуть прикрикнул по-мужицки.

Даша молча подошла к нему и встала рядом. Взявшись за руки, они поклонились нам.

— Ты не против, Таис? – склонился ко мне Сергей.

Я качнула головой – да они вообще люди вольные!

— Рада… Даша, я правда рада… ты сама этого хочешь?

— Хочу, барышня.

— Ну и… договаривайтесь тогда. В церкви. Остальное завтра обсудим, — смотрела я большими глазами на мужа, — ужин, наверное?.. Что-то надо сготовить, а я еще не совсем… втянулась. Сережа? – позвала шепотом.

— Следовало телеграфировать из Симферополя, — взъерошил он вихры, виновато улыбаясь: — Тоже еще не совсем… втянулся.

— Мы все ужасно устали, — не согласилась я, — а можно купить что-то готовое?

— Тогда на ужин будут пироги и молоко, — подмигнув мне, встал он с улыбкой.

А потом они с Дашей ушли. Рано утром ему нужно было на службу, и он хотел показать ей, как я поняла, основные локации. Я занималась детьми, кормила их и пыталась уложить спать, но какой там? Илья Ильич был занят по обустройству, Дима еще не все исследовал в доме, Настенька испытывала акустику. Голосила и прислушивалась... помолчав, голосила опять – чуть громче или тише. Я давно уже не мешала в таких случаях – певица растет, не иначе. Наконец, вымотав меня до предела, детский сад успокоился.

Я вышла в гостиную, прихожую… заглянула на кухню. Все здесь было ужасно непривычно, а еще жарко – Даша готовила кашу детям и всем нам наутро. Я было открыла рот… но поднимать тему их женитьбы не стала, спросила о другом:

— А где Сергей Фадеевич? Вы вместе пришли?

— Барина на службу вызвали, только на булошную и успел указать. А за молоком к соседям зашла – детям маленько взяла, договоримся потом и станут нам тоже из пригорода носить. А пока к пирогам с рыбой настояла взварец. Душица, малина да смородиновый лист только и остались – все за дорогу извели, копорского тож больше нет… где доставать тут буду — ума не приложу, — щебетала Даша.

А я беспокоилась.

— Даш… а надолго ушел, не сказал?

— Сам видать не знал? – пожала она плечами.

Я взглянула в окно – почти темно. Часа два уже прошло? Из детской видно было, как зажигаются уличные фонари – те комнаты выше по склону и виден город, его центральные улицы. Окна кухни выходили — одно на террасу, со второго виден был краешек воды – то ли море, то ли бухта. А сама терраса, насколько я помнила, смотрела на сопки. Это о них рассказывал Костя…

Что всё здесь бело-розовое весной, цветет буйным цветом. И что в конце прошлого века в окрестностях еще только строящейся центральной части Севастополя по распоряжению адмирала Ушакова были высажены первые ряды тополей и акаций. Сейчас это большой сквер, своего рода ветрозащитная полоса, прикрывающая более нежные культуры от морских ветров. И будто акации здесь — отдельная история, цветут белыми и розовыми кистями. Начинается цветение в мае, но оно очень долгое, отдельные цветущие деревья можно увидеть даже в начале августа. Я хотела бы.

Было грустно. И даже очень грустно, но я больше не запрещала себе думать о Косте. И даже наслаждалась бы этой грустью – тихой, спокойной, светлой, но беспокоилась о муже — долго он что-то.

А потом послышались негромкие шаги на террасе и заскрипело плетеное кресло, накрытое пледом.

— Это ты, — вышла я к нему и увидела лицо… свет из кухонного окна давал увидеть – он улыбался, но… улыбался не так.

— Сережа, что?

— Присядь, — оперся он локтями в колени и сильно потер ладонями лицо: — Кое-что случилось. Мы шли обозом, так что фельдъегерская почта успела вперед нас. Уже неделю как в штабе лежит высочайшее распоряжение о моем разжаловании в матросы, — привычно уже причесав пальцами вихры, он откинулся на спинку кресла. Хлипкое сооружение натужно заскрипело.

— Моя вина. Ты... точно не заслужил такого, — потерянно смотрела я на него.

— Я готов был, но здесь... уже несколько перебор. Но все не так плохо, не тревожься так, ну... что ты? Не все так плохо, — улыбался он, взяв меня за руку.

Я была неправа – финал для меня наступил не за день до окончания поездки, а только сейчас – накрыло.

Вина, жалость, отчаяние, страх за него, раскаяние… быстро уходили. Я почти физически ощущала, как психика моя поднимает защиту. Звякнули латы, упало забрало… Чувства стали размытыми – только отголоски. Зато мозг работал и первое, что выдал — нужно заказать что-нибудь добротнее этого кресла. Да и вообще… дом свой строить. И чтобы с видом на море. Была в этой идее перспектива, а значит и будущее.

Что я знала о наказании разжалованием, кроме того, что до издания «Устава о наказаниях» при Александре II оно имело довольно широкое применение? Ничего. Может еще то, что степень наказания разнилась. Чаще всего срывали погоны... в это время эполеты, и нет для офицера оскорбления чувствительнее.

— Тебе выдали копию распоряжения? Правовые документы бы посмотреть… всё о правомочности подобных демаршей. Знание законов, знаешь, освобождает от ответственности, потому как в них всегда есть лазейки. Можно оспорить.

— Не военному человеку и не прямое распоряжение императора, Таис. А распоряжение выдадут после разжалования.

— Сережа, — придвинула я стул ближе, — насколько все плохо для тебя… физически? Угрожает здоровью, тяжким трудом, ссылкой? Я мало знаю…

— Мне так жаль, — улыбался он и гладил мою руку: — Я хотел показать тебе город и форты, удобно устроить тебя и детей, любить.

— А сейчас уже разлюбил? – пересела я к нему на руки и обняла за шею.

— Жалеешь меня — грустно констатировал муж.

— Что же так трудно-то, а?! Говори, Сережа, рассказывай — я должна знать все.

— Разжалование перед строем без лишения выслуги, с сохранением прав дворянства и чести, без лишения наград за участие в войнах и походах.

— А как лишают чести? – гладила и расчесывала я пальцами его вихры – жесткие, густые.

— Ломают над головой саблю. Мою только отберут, — подставлял он голову, прикрывая глаза.

— А как все будет? — прислонилась я щекой к щеке.

— Сорвут эполеты перед строем, — стал напряженным его голос, — возможность в будущем получить офицерский чин только по Высочайшему соизволению… за исключением случаев отличного военного подвига. Представление о восстановлении в звании разрешается подать не ранее чем через три года после разжалования.

— Не казнили, но отхлестали знатно… а формулировка, причины такого решения?

— «По причинам, и вызвавшим таковое высочайшее повеление».

— То есть, без объяснения оных. Слов нет, — подытожила я. Нет, подходящие слова у меня были, но человеку и так сегодня досталось.

— Ты не сказал – тебя сошлют отсюда?

— Нет, продолжу строить «Превосходный», только выполняя черный матросский труд.

— Каждый труд почетен, если честен. Ты сможешь жить дома, с нами?

— Да, но у тебя есть хорошая возможность и предложил ее Владимир Алексеевич… Корнилов – в Симферополе у него дом. Семья там почти не бывает, и вы с детьми могли бы жить у них. Я должен был это…

— … озвучить. Ты озвучил – молодец!

— Таис... Это не все – жалование мне положено 3 рубля в месяц.

Я задумчиво гладила его затылок и пережидала бурю внутри. Прошептала:

— Удивительно, как можно ошибаться в человеке. Я всегда была высокого мнения об императоре, не ожидала такого… жаль.

Загорянский покачал головой, обнял меня крепче и грустно хмыкнул:

— Я вот шел сюда и думал…

— Неправильные мысли, — отрезала я, по тону понимая, что ничего хорошего он не думал: — Три года — ерунда, и мне все равно как ты одет. Страшно другое – что пожалеешь о нашем браке, разлюбишь. Я могу быть завтра с тобой, поддержать своим присутствием?

— Нет, – напрягся Сергей, — об этом не беспокойся.

— То, что предложил Корнилов… где-то я прочла – люди думают, что будут счастливы, когда переедут в другое место, а потом оказывается – куда бы ты не ехал, ты всегда берешь с собой себя. Там буду та же я, но не будет тебя. Так чем там лучше?

— Люди разные. Могут судачить, возможны даже оскорбления в спину, да так что не предъявишь. Но и это еще не все – офицерское собрание Севастополя устраивает торжественный прием в честь нашей с тобой свадьбы. Будет накрыт стол, будет бал…

Меня закоротило на время. Потом все-таки поняла:

— Тихий бунт? Но если произвол этот здесь не одобряют, то можно и где-нибудь в кабинете… лишить? Раз уж совсем проигнорировать – никак.

— Здесь все еще императорский флигель-адъютант. Привез распоряжение и проследит за его исполнением.

Терраса была небольшой — десять шагов в длину. Десять туда… десять обратно. Я соображала, пыталась понять: — Этот прием практически бунт, щелчок по носу императора. Его адъютанта показательно игнорируют. Это отношение, Сережа… показатель отношения к тебе. Так чего ты боишься с этим балом?

— Полагаю – в итоге щелчок по нашему носу. Я обязан буду явиться в матросской форме.

— Мы подгоним ее по тебе, отпарим – успеем. Все зависит от того, насколько тяжело ты все это воспримешь, а воспримешь ты тяжело…

— Я не знаю, как быть, вот что плохо, — прошептал Загорянский, — впервые так потерян, Таис, и не знаю, как лучше поступить. Это «отношение», как ты сказала, худшее, что можно придумать. Мы будем, как две цирковые обезьяны... прости – на потеху недалеким… здесь такие есть.

— Как и везде. Как и везде есть. Нет, Сережа, я поняла, о чем речь и думаю мы с благодарностью примем этот жест поддержки. И ты тоже… тебе будет чем занять свою голову – завтра после бала мы подтвердим наш брак. И это не акт отчаяния с моей стороны, жалости или вины. Тс-с, не спорь, послушай меня – я доверюсь тебе завтра, потому что доверяю, а еще я этого хочу. И ты хочешь. Тс-с… все! – прикрыла я его рот рукой.

— Я просто хотел спросить… почему не сегодня? – поцеловал он мою ладонь.

— Я так и не приняла ванну. Детей вымыла, сама наскоро… и замоталась с ними потом – Настенька пела опять. Но спим мы сегодня вместе.

— И как это будет... по-твоему? – наконец увидела я знакомую улыбку – широкую, лукаво-озорную.

— Нагуливай аппетит, милый, — вспомнила я анекдот. Прошлась очередной раз, поскрипывая досками пола… и резко оглянулась – Загорянский то ли рыдал, то ли смеялся, прикрыв лицо руками. Я подскочила и схватила его за руки, заглянула в глаза.

— Ах-ха-ха, — не сдержался и рассмеялся он в голос.

— Ну, ты… — смеялась и я тоже, усевшись опять к нему на колени и обнимая за шею. Наверное, нас слышали соседи — те, что рядом. И вниз по склону тоже… тихую летнюю ночь растревожил постепенно стихающий веселый женский и мужской смех.

Я не тешила себя иллюзиями – такое потрясение не пройдет просто так. Незаслуженная обида штука страшная, я не могла даже представить, что он чувствует… эмпатия приказала долго жить, а мозгу фантазии не хватало.

Стресс... дико болела голова. Как раз в таких случаях психика моя поднимает щиты, и я почти перестаю чувствовать то, что должна бы.

Но мозг работает.

У меня уже был план.