Глава 19

— Трогай! – велел мужчина и карета дернулась, отъезжая от дома. Он не смотрел назад, не оглядывался. Досадовал на себя – как ребенок, право слово! Или как та кошка, которую Таис спихнула с коленей, вставая – только что не фыркал зло.

Со времени того их разговора в Петергофе он уже должен был хорошо узнать ее. Даже думал иногда, что знает достаточно, но опять она что-то говорила или делала… И дядя был прав тогда – влюбленность была. В Таис невозможно не влюбиться.

В какие-то моменты.

Кроме того, что были предпосылки, тогда случился как раз один из них: звездопад, тонкое бледное женское лицо рядом… полный очарования голос. Что и как она говорила – также имело огромное значение, как и то, как внимательно его слушала. А еще он умел быть благодарным – эта женщина спасла ему жизнь. И одним только видом своим наказала его обидчиков… Как могло не случиться этой влюбленности? Она уже существовала, просто он не понимал этого.

Дядюшка открыл ему глаза.

Той ночью Фредерик почти не спал, пытаясь понять себя. Планов не строил, надежд не питал, просто хотел знать, что происходит.

Правильно не строил, как оказалось.

С тех пор он разочаровывался в Таис множество раз. И влюблялся опять, когда в ее лице или поступках мимолетно проскальзывало прежнее очарование – юное, беспомощное, нежное, женское. Требующее его плотной заботы и опеки, нуждающееся в нем и даже иногда направленное на него.

Но подобное случалось все реже.

Она сама, как кошка – злился сейчас – суть одна натура. Ей не нужен ни он… да и никто ей не нужен, отец ребенка в том числе. Она, как тот же король… потому дядюшка и признал за свою – они в сути своей схожи. Прямолинейны, непредсказуемы, а порой и жестоки. Равнодушно жестоки, без намерения.

Кучер помог ему внести вещи в дом.

Холодный и пустой, тот молча принял его в свои стены. Камень, тишина, одиночество… она не подумала, даже в голову не пришло – как ему здесь одному? Кто накормит, приберет, приведет в порядок одежду?

— Гер Фредерик, — напомнил о себе Ганс, — прикажете остаться при вас или возвращаться к фрау?

— Сейчас свободен, утром отвезешь меня на службу и возвращайся туда. Когда у фрау… начнется, немедленно дай мне знать. Где бы я ни был, слышишь?

— Непременно, гер Фредерик, — прикрыл слуга за собой дверь.

Мужчина зачем-то прошел на кухню, огляделся там, присев за стол – ни разу тут не был. Еду всегда подавали в обеденный зал. Сейчас здесь было чисто и тихо, пусто…

Как и у него внутри – пустота. Очередное разочарование.

Опять происходило что-то вне его понимания — Таис дала надежду и все-таки прогнала. Во время самой, что ни на есть, женской уязвимости и слабости ясно дала понять, что в его присутствии, заботе и помощи не нуждается, что он мешает. Хотя утверждала, что не готова терять. Он даже полностью не вник вначале... понял, что небезразличен ей и радовался, не принимая всерьез, не осознавая главного — в нем здесь не нуждаются. И не упрекнешь ведь, не укажешь на несоответствия – не поймет. У нее всегда какие-то свои, тайные соображения, свои резоны и странности. Трезвому пониманию недоступные.

Не отрицал и своей вины – не сразу понял себя, а когда понял, испугался. Возможно уже предчувствуя вот это все — потер Фредерик мучительно ноющие виски – следовало сразу обозначить свой интерес. Ухаживать, настаивать… Но тогда он еще не был уверен, что сможет быть с женщиной. Потом Таис уже слишком очевидно ждала ребенка, а еще ясно дала понять, что любит другого.

Скорее всего, она права и следует прекратить эти игры в семью. Придерживаться договора и только. Когда-нибудь, но, скорее всего, еще очень нескоро, она поймет, что воробей в руке лучше, чем голубь на крыше. Но нужно ли это будет уже ему?

Эти качели утомительны, а он не так юн, чтобы находить прелесть в страданиях. Когда-то так же устал что-то доказывать отцу, сделавшись со временем почти чужим ему человеком. И с каждым разочарованием в Таис что-то так же уходило из него, терялось, истончалось, становилось не столь значимым. Раньше в голову не пришло бы пристально рассматривать ее – внешность и внутреннюю суть этой женщины воспринимал единым целым, а сейчас уже способен заметить, что ребенок забирает ее красоту.

Очевидно любое чувство, как и любая ситуация требует развития и продолжения. Здесь его не предвиделось. Так стоит ли сокрушаться о том, чего никогда не будет?

Встав, еще раз окинул взглядом помещение. Зачем он здесь? Голоден… но это терпит.

Вышел на улицу… осмотрелся и здесь – за живой изгородью в окнах соседнего особняка тлел свет. Фредерик кивнул себе… и вскоре стучался в дверь, держа в руках коробку сигар и бутылку прекрасного дамского вина – фрау не злоупотребляла, но была ценительницей. Ее муж преклонялся перед всем британским, а в лондонских салонах курили исключительно сигары. После отмены испанской монополии на кубинский табак появились сорта, адаптированные ко вкусу бриттов – резкие, с сильными ореховыми нотками. Коробкой именно таких Фредерик собирался расплатиться за оказанную услугу. Что ее окажут, он не сомневался.

— Доложите обо мне герру Циммеру. Я его сосед, — коротко велел прислуге, шагнув в вестибюль и осматриваясь там.

Девушка коротко присела и упорхнула куда-то в глубину дома. Оттуда слышались звуки рояля и голоса. Хозяин не заставил себя ждать – седой высокий мужчина сразу же вышел к гостю и на миг замер, разглядывая его. Фредерик был здесь впервые, хотя их знакомство состоялось достаточно давно. Кроме того, иногда они пересекались на различных приемах, вежливо раскланиваясь при встрече.

— Герр Циммер… прошу вас принять это, — коротко кивнул мужчина и вручил сигары хозяину дома.

— О-о… Gloria Cubana! – поднял тот на него восхищенный взгляд, — чем могу быть полезен?

— А это прошу передать вашей жене, — добавил Фредерик к презенту и вино, — вместе с моей просьбой: с завтрашнего дня мне понадобятся кухарка и горничная… наверное и сильный мужчина им в помощь. Фрау Циммер прекрасная хозяйка, уверен – она знает, где найти хорошую прислугу. Хотелось бы уже завтра иметь ужин.

— Вы разделите с нами этот вечер? — задумчиво кивнув, предложил сосед.

— Простите, но не готов, – указал гость на свой внешний вид, — только со службы. Здесь некая сумма, если договор потребует задатка, — оставил он на ореховой тумбе запасные ключи от дома и деньги, — хорошего вечера…

Ровно через сутки дом встретил хозяина запахами еды, суетой слуг, свечами, зажженными на золоченых канделябрах и растопленными в обеденном зале и спальне каминами, что было кстати – помещения полностью не прогрелись после зимы. Прошлой ночью он мерз в своей постели.

Еще пару дней Фредерик привыкал к новым реалиям, смиряясь с ними и не ожидая больше неприятностей. Но на третий день прямо на службу к нему явился кучер. Виновато затоптался в дверях кабинета.

— Виноват… но в саду фрау сушатся детские пеленки. Ничто не указывало кхм… не было врача, из дома не слышалось криков. Ничто не указывало… но это случилось, еще вчера, — мял он в руках головной убор.

— Кто родился, знаешь? – отстраненно поинтересовался Фредерик, чувствуя очередной укол в сердце. Очередное разочарование – горькое, как никакое другое до этого. Даже не удосужилась известить.

— Я спрашивал… через дверь. Родился мальчик, герр Фредерик, здоровый мальчик. Фрау также благополучна.

— Прекрасно. Жди у входа, сейчас ненадолго отъедем, — тяжело поднялся Фредерик и вышел из кабинета – нужно было предупредить начальство, что отлучится по неотложным делам.

В модной лавке тщательно выбирал из новинок... остановился на паре оборок на рукава и наколке на волосы из драгоценного золотого кружева, попросил упаковать все это, как подарок. В ратуше подошел в Standesamt (*местное бюро регистрации актов гражданского состояния) и узнал порядок регистрации новорожденного. Возле собора замедлил было шаг… и прошел мимо. Своего ребенка Таис, скорее всего и даже безусловно – станет крестить в православие. Как она собирается преподнести это королю, дело ее. Хотя при случае поинтересоваться стоило – все должно оставаться в рамках приличий.

Отчего его так задело все это именно сейчас, когда решение об их дальнейших отношениях им уже принято… а скорее – ею, не понимал и сам. Обида? Так он закален ими, давно уже отряхивает с себя, как собака дождь. Надежды? Какие, если все оговорено в самом начале. Глупо как... все это время он вел себя сентиментально и глупо.

Ожидал ли рождения этого ребенка? Безусловно. Беспокоясь, как все пройдет для его матери. Сам младенец был чем-то пока еще недостаточно реальным, не требующим какого-то отношения к себе. Он никогда не имел дел с детьми, даже толком не знал, как к ним относится. Ребенок Таис должен был стать для него новым опытом, возможно открытием. Может он даже полюбил бы его или оставался рядом только в рамках обязательной заботы и ответственности… сейчас уже не имело значения.

— Отвези это фрау и передай от меня вот что...

— Только если мне откроют, — возразил мужчина, выслушав его: — В прошлый раз…

— В таком случае, оставь на пороге, — отрезал Фредерик.

Так и вышло – Гансу не открыли дверь. Подарок-благодарность матери за рождение ребенка остался лежать на ступенях. Фрау не велела никого впускать, а сама сейчас спала.

Скрипя зубами, Фредерик ринулся к ней сам. После недолгого шуршания и перепалок за дверью, та широко распахнулась.

— Доброго вам здоровья, хозяин, — поклонилась женщина.

— Дашша, где она?

— Наверху же, с дитем, — удивилась та.

— Через час здесь будет представитель Standesamt… ребенка следует предъявить ему, дабы чиновник подтвердил его рождение в присутствии отца. Ты поняла?

— Дак че здесь непонятного? – кивала она.

— Когда он родился?

— Вчерашнего дню и родился.

— Сегодня. Он родился сегодня. Ты слышишь? Иначе нельзя, ты понимаешь, Дашша?

— Сегодни так сегодни, все я понимаю, хозяин. Оно ж без разницы, лишь бы здоров был.

— Разница есть и большая. Я должен писать сейчас королю. Как фрау Таис назвала мальчика?

— Еще думают, — хмурилась Дашша.

— Через час это должно быть решено, иначе имя ему дам я. Ты слышишь? Так и передай.

— Может уж сами как-то? – держалась женщина за сердце.

— Нет времени, речь не о рождении сына кузнеца… Я сейчас за ним — этим человеком. Мы вернемся с ним вместе. Помоги фрау прилично выглядеть… и вот, — сунул он ей в руки футляр с подарком, — передай и это. И скажи, что терпение мое не безгранично, я также умею настоять на своем. Я даже могу быть жестоким, Дашша, пусть не вынуждает меня к этому, — развернулся мужчина на выход.

Не мог находиться в этом доме. Уже сам не мог. Не остался бы, даже умоляй она его на коленях.

Все прошло чинно. Чиновник торжественно засвидетельствовал рождение еще одного Гогенлоэ-Ингельфинген, взглянув в лицо младенца и на его гениталии.

— Младенец мужского пола, подтверждаю. Рожден…

Таис сидела на кровати рядом с младенцем и даже не моргнула, услыхав сегодняшнюю дату. На большой кровати... колыбели здесь не было. Благодарила и выглядела достойно. Зачем-то упаковавшись в одно из самых нарядных своих платьев и с уложенными короной волосами. Возможно, Дашша что-то передала не так, но он действительно спешил тогда, очень спешил.

После того, как, вернувшись в ратушу, писарь сделал соответствующую запись, составив для него копию и заверив ее печатью все того же чиновника, Фредерик кинулся во дворец. Вильгельма там не оказалось, и племянник слегка выдохнул… Оставив копию записи о рождении принца Димитрия цу Гогенлоэ-Ингельфинген в королевском секретариате, к себе домой он попал, когда небо уже усыпали звезды.

Его ждал сытный ужин и чистая домашняя одежда, опять горели свечи и пахло каминным дымком.

А перед глазами стояло резко осунувшееся и будто даже исхудавшее за эти дни лицо жены – с искусанными в кровь растрескавшимися губами и темными провалами глазниц. Длинные стрельчатые ресницы только углубляли эти провали, придавая ее взгляду странной прозрачности и… страдания? На него она смотрела безо всякого выражения, и он не собирался выяснять – почему так, хотя в груди пекло… Продлять агонию не стоило. Он и дальше станет делать для нее все, что может и даже больше, но в пределах… обязательно в обозначенных ею же пределах.

Завтра еще предстояло нанести визит во дворец, предстоял дядюшка и его придирчивые расспросы. Не так все это и страшно, но уже сейчас было ясно, что будет нервно, ужасно нервно. Нужно найти в себе силы, чтобы выглядеть счастливым отцом, суметь достаточно достоверно сыграть чужую роль. Не до Таис пока, не до надуманных ею глупостей. Ее дело сейчас ребенок и отдых. На вопрос – не нуждается ли в чем, она уверенно ответила «нет». И славно…

Но меж ними оставалось еще одно, а Фредерик не любил быть должным.

Отто Бисмарк. Зачем это ей на самом деле? Неважно... Пришлось делать запрос через курьерскую службу в берлинское посольство. С недавних пор, получив повышение, он имел право на подобные вещи. И действительно – вопросов не возникло.

Ответ пришел подозрительно быстро – не прошло и пары недель. Очевидно, личностью Бисмарка кто-то уже интересовался или же существовала практика заводить досье на каждого политического деятеля «в зените его славы», что вряд ли… Фредерик таких тонкостей еще не знал. Но получилось удачно. Впрочем, пакет оказался тонким.

Родители… их владения… баронский юнкер – не титул, статус подчиненности суверену. С шести лет Отто определен в берлинскую детскую школу, где воспитание велось со строгим соблюдением педагогических принципов Песталоцци… — здесь Фредерик отвлекся, с трудом припоминая – кажется… концепция щадящего образования, где изучаемые предметы рассматриваются больше, как средство развития способностей, чем средство приобретения знаний.

Отогнав молнией промелькнувшие в голове личные воспоминания, лишние сейчас, продолжил…

Через шесть лет была гимназия, но здесь науки Отто не давались и его перевели в следующую — на пансион (круглосуточный присмотр) к одному из учителей. По окончанию гимназии он блестяще владел французским и английским языками, что скорее было результатом хорошего домашнего образования. А что касаемо наук… вынес кое-какие знания только по части истории. Поступил в Геттингенский университет.

Фредерик сумрачно усмехнулся, все же разрешив прорваться собственным воспоминаниям о детстве и юности.

Он так и не простил их отцу. Может из-за того, что тому это и не было нужно. На похоронах больше жаль было бабку, хотя, еще находясь в здравой памяти, та делала вид, что не замечает его. Отца и его мать хоронили в один день – ветренный и пасмурный. Глядя на осунувшиеся и почти неузнаваемые после смерти лица, Фредерик отлично помнил, что на похоронах горячо любимой матери не был и не по своей вине. Только это, а не нынешняя утрата… а может сильный ветер ко всему, и вызвало злые слезы.

Сиротскую горечь полной мерой ощутил только рядом с Таис, как-то разом осознавая, что, кроме нее, у него больше никого не осталось. Плакал об этом и тайком целовал ее волосы.

Ну… хоть что-то отец сделал для него, хотя бы своей смертью, дав возможность стать к ней чуть ближе, пускай только на минуты.

Небольшое наследство, а именно – дом в Штутгарте, сейчас уже не имело значения. Благодаря подарку короля, своим способностям и дипломатической должности, он уже вполне мог содержать себя и семью на неплохом уровне. В дом же сразу пустил жильцов. Братьям отошли старое и новое поместья, что несопоставимо…

Отмахнувшись от ненужных мыслей, вернулся к Бисмарку.

Знаменитый профессор Гуго принял того на свое попечение по просьбе родственников студента, но по прошествии трех лет вынужден был признаться, что в своей аудитории его не видел ни разу, впрочем, как и остальная профессура. Вместо учебы жизнь юноши наполняли попойки, кутежи, бесконечные дуэли, безобидные, а подчас и дикие выходки. Он дрался за это время двадцать восемь раз, а ранен был только единожды, но виртуозности достиг не только в этом — перепить его также никто не смог. А когда дело доходило до какой-нибудь дикой выходки против мирных бюргеров, Бисмарк был всегда зачинщиком и вожаком. С ним опасно было иметь дело…

Оторвавшись от справки, Фредерик широко улыбнулся, а потом и рассмеялся. Удивительно… а что — можно было и так?

Ну и… что же дальше?

А дальше был перевод в другой университет, после него служба в Ахене, но и там Отто умудрился попасть в немилость, отчего вынужден был поступить на военную службу – больше никуда не брали. Оставил ее вскоре из-за смерти матери — пришлось заняться своими померанскими поместьями… тут они перечислялись. И здесь, казалось бы, Отто Бисмарк наконец нашел себя, показав сметливым и практичным землевладельцем. Но полностью не остепенился, и вскоре окрестные юнкера прозвали его «бешеным».

Членство в Объединенном прусском ландтаге… Первое же его выступление против либералов, требующих от короля утверждения конституции и бо льших свобод, ратующих также за объединение Германии, оказалось ужасно скандальным. Бешенный юнкер моментально прослыл бешенным депутатом. Что еще о нем? Весьма красив, еще не женат, но уже есть невеста… ее имя.

Фредерик продолжал мечтательно улыбаться, глядя в никуда… или внутрь себя? Он по-хорошему завидовал этому человеку – у него было детство и была юность. Внутренне независимый и бесконечно свободный, он способен был и совершал самые дурацкие поступки. И конечно же, для его родителей это стало разочарованием, но не причиной для отлучения Отто от семьи и наследства. Не лишило его родительской любви. И вскоре женится он, скорее всего, также по любви, а не из-за срочной необходимости спасти чью-то репутацию.

С какого именно момента у него-то все пошло не так и не туда? По какой из причин, сейчас заставляющих сердце сжиматься от тоски и зависти?