Глава 23

Теплый ветер, вкусный запах смородиновых листьев и молодой травы, много солнца и дождевой влаги – весна была в самом разгаре.

Я все ждала коварных возвратных заморозков, как обычно и бывает. Но в Германиях цвели яблони и гудели над ними пчелы. Вспомнилось пророчество: когда исчезнут пчелы, с этого и начнется конец света. Там , у нас они уже начали исчезать — везде химия: в воде, земле, воздухе. Здесь пока еще чисто и это радовало.

Жаль было это делать, но я прекратила игру на гитаре. Почти до живого мяса сточив кончики пальцев кусочком пемзы, больше не рискнула коснуться струн – малышу нужен ежедневный массаж и просто мягкие мамины руки. Да и не гитарой одной… для мыслей и песен времени хватало. Кроме того, в саду я оборудовала себе рабочее место. На столике под яблоней почти всегда бардак — завалено нитками, пяльцами, кусками мягких хлопчатых тканей... Я работала впрок – шила детскую одежду на вырост: распашонки, кофточки и ползуны на пуговках. В планах был простейший тканевый слинг на двух кольцах. Правда уверенности, что справлюсь с ним и, что еще важнее – не навредит ли это ребенку, пока тот не держит головку, не было. Поэтому пока только в планах.

Сын почти весь день проводил на воздухе в садовой тени и мягком корытце с бортиками. На высоко закрепленные перекрещенные прутики я набрасывала кисею от комаров и мух. Почти все время он спал — в кофточке, свободно раскинув крохотные кулачки в царапках и в подгузнике под пеленкой. Солнечные ванны принимал обязательно, утренний массаж — как и положено, смешно вытягиваясь под моими руками всем тельцем. Водные процедуры мы оставляли на вечер.

Я тоже подставляла солнцу оголенные до плеч руки, декольте и лицо. Тая, скорее всего, старательно пряталась бы от него – загар был не к лицу и сильно простил, делая меня похожей то ли на итальянку, то ли на цыганку… да и ладно. Зато я посвежела и поправилась. Никогда не подумала бы, что женщина с менталитетом двадцать первого века может так радоваться набору веса. Но я и правда радовалась, любуясь собой в зеркале.

После крестин прошло уже больше месяца и вместе с расцветом весны происходило еще кое-что важное. Всего-то пара недель спокойного безмятежного существования, и я будто прозрела.

Нельзя сказать, что причиной реального взгляда на вещи стало разочарование – его не было. Но правильные выводы после того, как вокруг меня образовалась пустота, были наконец сделаны.

Пустота не совсем полная, нужно признать – пару раз в неделю наезжала Ольга, но не ко мне, а к крестнику и ее чувства и причины были мне понятны. Вымыв руки и надев привезенный с собой фартук, она почти все время проводила с малышом – брала на руки, ворковала с ним, выучила колыбельные, которые напевала я. Если мы о чем и говорили, то опять же о Димке. Она могла делать это бесконечно, удивляясь самым обычным мелочам, восхищаясь ими и каждый раз делая какие-то свои открытия. Я не ревновала – в голову не приходило. Кроме традиционных подарков на крещение – «ризки», в которую малыша завернули, вынув из купели, крестильной рубашечки и одеяльца, Ольга Николаевна каждый раз привозила все новые – серебряные погремушки, ложечку, чашку с мисочкой, чепчики в драгоценных кружевах, рубашечки в пол…

А вот Горчаков исчез, как и не было его, оставив Димке милый крестильный крестик и чуть позже передав через отца Иоанна «ростовую» икону. Крестик был серебряным, иконный оклад тоже — серебро в это время было более расхожим ювелирным материалом, чем золото. Такая икона – высотой точно в рост новорожденного, была традиционным подарком. Даша, оказывается, отдала ему ленточку, измерив крестника.

Передав икону, Базаров тоже больше не навещал нас, и в этом виновата была только я. Черт и не иначе… дернул меня вступить в теологический спор. И с кем? Но икона великомученика Димитрия Солунского благодарного трепета во мне не вызвала. Наоборот — неясное опасение и тревогу. Может потому, что великомученик? То ли дело – Дмитрий Донской.

Здесь мы и сцепились со священником. Не приняла мол того святая церковь в святой сонм — зачем-то пошел в битву в рядах простых воинов, когда место его было под черным великокняжеским стягом. Отдал себя в руки божии без благословения на то церкви, а значит и святого чина недостоин. Я была категорически не согласна с подобным взглядом на заслуги князя, может потому и по церкви заодно прошлась — распространение крепостного права на Руси началось с Троице-Сергиева монастыря, который первым получил привилегию отказывать крестьянам в праве перехода к другому землевладельцу в Юрьев день.

Во время разговора… не спора, акрайнесдержанного обмена мнениями, я давила логикой, вернее ее законом достаточного основания. Базаров же и не собирался как-то аргументировать решение церкви. Оно вот такое, уже есть и на этом все – как аксиома. Бесило… Умный же человек! Но… во время разговора взгляд мой нечаянно упал на сына. И что-то случилось вдруг. Так стремительно и неуловимо, что осмыслить я не успела, но почувствовала и среагировала правильно:

— Простите, отец Иоанн, я неправа. Глупость это или самонадеянность… но любое историческое решение требует переосмысления обществом, в том числе и церковью. Когда-нибудь это случится, но еще не сейчас. Я не имела права подвергать вас сомнениям.

— Вы и не смогли бы, Таисия Алексеевна, — встал Базаров со скамьи, — позвольте откланяться. Ваше маловерие грех, но простительный в свете того, как истязали Святую церковь в ваше время. Понимаю, что и вам также требуется время на переосмысление, а потому прощаю. Но впредь подобных разговоров прошу не заводить…

В общем, это была последняя, надеюсь, подобная дурь с моей стороны, но именно она и подтолкнула… Снедаемая совестью и переживая за своего ребенка, я много думала потом, мучилась, и в результате начала что-то понимать и видеть.

В том числе пустоту, образовавшуюся вокруг.

Король будто «забыл» обо мне, получив досье на Бисмарка. Я отправила его безо всяких комментариев. Горчакову вон все разжевала и в рот положила, а толку? Увидит сам Вильгельм в этом человеке что-то полезное для себя и страны – хорошо. Вроде умный мужик. Нет… пускай все идет, как идет. Появятся вопросы – отвечу, но навязывать свое мнение больше не стану – решила я.

Фредерик теперь служил в Пруссии при посольстве и ехать туда с ним я отказалась – с новорожденным это настоящее безумие. Но главная причина моего отказа была не в этом, а в полном отсутствии интереса к моему ребенку со стороны мужа. Он начался и завершился доставкой детской люльки.

Нет, я верила в великую силу психологии и разность женского и мужского менталитетов. Даже в наше время некоторые отцы начинали интересоваться детьми только когда те переставали быть просто куском мяса в их глазах – и это родные отцы. На особое отношение к своему малышу я никогда и не рассчитывала, но и смысла переезжать при таком раскладе не видела. Тем более, что и развод наш через год брака был оговорен заранее, а еще в Пруссии периодически вспыхивали беспорядки.

Разговор с мужем получился кратким и сухим. Он не настаивал на своем предложении, но видно было, что расстроен. И я расстроилась не меньше, но быстро успокоилась — теперь у меня был Димка и заботы о нем.

А дальше случился этот разговор со священником и меня озарило наконец.

Всего-то и нужно было спокойно осмотреться, хорошенько вспомнить и понять одну простую вещь – слушали-то меня всегда внимательно и буквально с открытым ртом. Но поражались не тому, о чем я говорила, а мне самой — что способна рассуждать подобным образом в столь юном возрасте. И это логично в принципе. Будь я психологом, а не искусствоведом, то поняла бы гораздо раньше и не отталкивала людей своим якобы всезнайством и глупой категоричностью.

И еще дело в том…

У меня были знания, но не хватило мудрости или тонкости понять, что они не безусловны для людей, живущих здесь и сейчас. Ни один здравомыслящий человек не станет верить кому-то на слово, тем более в вопросах серьезных.

Вот, к примеру, знаю я, что Сахалин не полуостров и могла бы заявить об этом – права ведь? Я и шепнула Базарову, еще не понимая, что это бессмысленно. На веру мое заявление никто не примет, все равно нужны будут доказательства. И это нормально, это только правильно.

Да – Дмитрия Донского признают святым в конце 20 века. Здесь я опять права, но толку-то?.. Базаров с пеленок воспитан в вере и предан церкви, ему невозможно усомниться в ее правоте. Это все равно, как черное назвать белым.

Я знаю, как сложатся судьбы многих известных людей, но опять же – кто мне поверит? Кроме того, после истории с Аляской больше не было уверенности, что изменения в историческом процессе, которые я считала правильными, таковыми являются. Да провались бы она… если за ее золото придется платить жизнями наших людей. Вспомнить только, что творилось во время "золотой лихорадки" на наших Ленских приисках, где какая-то власть все же была. Золото Аляски пришлось бы защищать силами целой армии, а где она там?

Крымская война? Неотвратима похоже. И даже если усилиями Константина Николаевича будет достаточно укреплен Севастополь – ударят на Керчь или еще куда. Причины никуда не исчезли, политических ошибок никто не отменял.

Пенициллин? С ним тишина полнейшая. И даже на тему микроисследований, предпринятых, чтобы подтвердить клеточную теорию, а с ней и теорию распространения инфекций, публикаций из Тюбингена не было. Я внимательно изучала также и медицинскую периодику, стабильно отдавая изучению газет час или два в день и искренне поражаясь ереси, публикуемой в том же «Ланцете». Все было настолько запущено! На этот день даже мои непрофессиональные знания могли бы спасти десятки, а то и сотни тысяч жизней, но опять же – кто позволит мне их спасать?

Земмельвейс и антисептика? Мужик уже работал и до смерти рад был, наверное, что просто не мешают это делать. Статей в журналы и трактатов о пользе чистоты не писал – его помнили и обязательно осмеяли бы, даже я это понимала. Роженицам, попавшим в его клинику, повезет, но это и все. Положительную статистику и пользу антисептики тоже нужно доказывать, нужна реклама достижений, а где там?..

Цейс и детские коляски? Наивная я простота… предупреждали же в патентном бюро. Ответ из Йены правда был, но общий его смысл – нецелесообразно. В богатых домах младенцами занимаются няньки, а не матери. Кроме того, до тех пор, пока не научится ходить, дитя находилось в доме. Польза свежего воздуха, ультрафиолета? О чем вы... А дальше люлька на колесах уже просто не нужна.

Флот, вооружение, оборонительная тактика, вопросы финансовой имперской политики, еврейский вопрос... Я уже понимала молчание Константина Николаевича. Господи! Куда я только не лезла… будто с ума сошла, а ты меня хранил.

Забавлялись, с интересом наблюдая… относились как к неведомой зверушке? Или просто снисходительно. И слава Богу — шутам всегда прощалось. Я же, как раненная в голову, бросалась на всех подряд со своей инициативой – на императора, царевича, священника… Нессельроде, короля местного, Горчакова. Появись на горизонте еще кто мало-мальски важный – тот же Папа Римский и на него прыгнула бы, что-то доказывая. Да, собственно… Львова-то учила церковному пению?

Прелесть же какая… удивлялась теперь сама себе. Голову пеплом не посыпала — поздно, скорее занималась самоиронией. Потому что единственный, кого я здесь не грузила, это Дубельт Михаил Леонтьевич. И вот же судьба пошутила – от него только и отдача.

Материнство творило чудеса. Как это происходит, в какое время, каким образом? Дети меняют жизнь – безусловно, буквально вытаскивая из тьмы к свету, только это не совсем о том… Я знала настоящие причины, по которым вовремя надеюсь тормознула.

Раньше я здесь ничего и никого не боялась всерьез – удивительно, но теперь – в сравнении, я понимала, что так все и было. Слишком много потеряла, а в том, что приобрела, особого смысла не видела, только один – возможность изменить мир к лучшему. Но появился Димка, а с ним и постоянный страх – то огромный, вымораживающий, то затаившийся до поры, но я знала, что ненадолго. Но я же не просто самка со щенком в зубах? Интеллект анализировал ситуацию, сопоставлял, обобщал и прогнозировал вероятные степени риска для ребенка. Где-то я могла опасаться без достаточного на то основания, но в том, что касалось сына, логика не особо работала. И это правильно! Отсюда и проснувшийся здравый смысл, и осторожность вдруг, и опасения не только за жизнь и здоровье ребенка, но и за нашу с ним семейную репутацию. Успела я безвозвратно испортить ее или очнулась вовремя?

Хотелось верить в лучшее.

А еще я начала строить далекоидущие планы, чего раньше не делала.

Развод лучше было отложить хотя бы на год, Фредерик тоже не должен быть против – сроки только укрепят нашу легенду. К тому же, сейчас и здесь мне было удобно, да и будущую дорогу легче перенесет годовалый, а не месячный ребенок. Хотя добираться сушей до маменькиного поместья я не планировала. Поездом, каретой ли… пускай и с пересадками, думала добраться до Балтийского моря, а дальше уже по нему. Но все равно в это время лучше путешествовать со спутником-мужчиной. Фредерик? Было бы идеально, но в нем я уже не была уверена. Хотя время покажет…

А пока что рассчитывала найти простого мастера, не уровня Цейса – Боже упаси и уговорить его сделать пускай и не из медных трубочек и не с колесами на резине, но все-таки подобие коляски. Не получится – пойдет и слинг. Потому что я уже позволяла себе не только строить планы, но и мечтать.

Совсем рядом со Штутгартом, всего-то в шестидесяти километрах находился удивительный замок Гогенцоллерн с роскошными интерьерами, укреплениями, садами и часовнями. А еще ближе — потрясающий Лихтенштейн, вырастающий из скалы, как Ласточкино гнездо в Крыму.

Чуть дальше с высот Шварцвальда свергается самый высокий водопад Германии. Сам горный массив назвали черным лесом из-за чрезвычайно высокой плотности хвойных деревьев, отчего свет внутрь почти не проникает. Там красоты необыкновенные… старинные легенды, мистика и сказки братьев Гримм. Место, где каждый шорох может оказаться крадущимися шагами, а дневной полумрак скрывает жуткие тайны: волков-оборотней, стеклянного человечка и привидений в развалинах древних замков, проросших молодыми деревцами…

А еще есть сады в стиле барокко, окружающие Людвигбургский дворец, минеральные воды Бад-Ураха и Бад-Вильдунгбада, и все это счастье совсем рядом со Штутгартом. Обязательно что-то еще – сказочные озера, таинственные пещеры, глубокие горные долины? Просто о них я еще не знала. Но у меня есть карета и кучер, Даша, а может и Эльза. И деньги есть, чтобы снять дом в любом из этих мест.

Я готова была капитально вложиться в исследования, предлагала это прямым текстом и медику Вундерлиху, и химику Фелингу, но никого и никуда похоже этим не подтолкнула. Или просто имею наглость хотеть слишком быстрых результатов? Неважно. Деньги — средство для обеспеченной жизни моего ребенка. А если мечты о небольших путешествиях сбудутся, то и маленьких радостей для его мамы.

Сколько раз я вот так мечтала…

Но этот день получился особенным, волшебным. На прогулку мы вышли только ближе к вечеру — днем случилась гроза и в саду было ужасно сыро, подол платья сразу стал влажным от соприкосновения с травой. Звуки грозы еще слышались далекими слабыми раскатами — где-то щедро заливало Швабский Альб. Я еле дождалась окончания дождя, и с листьев еще падали капли, но я помнила, как дышится после грозы. И правда — вне помещения и пахло, и дышалось просто удивительно — чистой озонной свежестью. Отмытое грозой небо густо синело, солнце склонялось к закату…

В этот раз Димка спал в большой корзине и под одеяльцем. Я присела на лавочку, подстелив сухое, немного посидела, любуясь мокрым садом… прикрыла глаза – так дышалось еще слаще.

Путешествия, новые впечатления… все это прекрасно, но на первом месте должна быть безопасность ребенка. Так оно и будет, обязательно – мечтала я опять, представляя себя под кружевным зонтом на тенистых парковых дорожках. Веселого Димку в коляске-сидушке, Дашу в легком ситцевом платье, Илью Ильича, почему-то кобылу Ладушку…

Недовольный вопль заставил очнуться. Размечталась… ну просто «Белые ночи» — один в один.

— Что, Ваше сиятельство? – взяла я малыша на руки, щупая пеленку: — Еще сухо, так по какому поводу кипеш?

Заглянула в глазки и замерла — он смотрел на меня. Не как раньше — рассеянно и будто сквозь, а прямо на меня... и улыбался. Мне.

— Ты ужевидишь меня? – прошептала я, обнимая и прислоняя кроху к себе… придерживая щекой его головку: — И я тебя вижу, солнце…

Что-то со мной делалось, что-то очень сильное…

В той жизни я сильно недобрала. Романтики, эмоций, счастья. И в этой недобрала. Мало было таких моментов, да и те лучше забыть. Но память все подбрасывала неуместные картинки из недавнего прошлого то в сны, то в явь. Бережно хранила их как раз по той причине, что редкость —слишком мало их. Но, пожалуй, сейчас мне уже и без надобности все это… туманное и невнятное.

Все, что нужно, уже было здесь — рядом со мной.