Глава 27

— Днепр годен к судоходству не на всем своем протяжении, а только отдельными участками — крайне порожист, к сожалению. Раньше перебивались так называемыми волоками, что в наше время вопрос уже не решит, — деловито рассуждал Бибиков, неспешно промакивая лоб с высокими залысинами белоснежным платком.

Длинные ухоженные бакенбарды, идеально прямой нос и лихо подкрученные кончики усов; живые темные глаза, черные брови с изломом и привычно уже упрямо поджатая нижняя губа — красивое лицо мужчины в возрасте около или чуть больше пятидесяти лет. Константину импонировала внешность этого человека, но к его тону и манере держаться – подчеркнуто просто, буквально по-солдафонски, понадобилось время привыкнуть. Хотя… говорил он по делу, как и принято у потомственных военных, без угодничества и излишней предупредительности, что примиряло со всем остальным.

— Вид и правда удивителен, благодарю вас, Дмитрий Гаврилович, — так же вытер влажный лоб Костя, останавливаясь, с удовольствием подставляя лицо речному ветру и жадно вбирая взглядом простор, раскинувшийся внизу. Да, это действительно того стоило, даже если пришлось карабкаться еще и по лестнице на гору. Удобной лестнице, но жара сейчас стояла буквально адова. Прибыв на службу в Севастополь по осени, Костя еще не успел привыкнуть к... вот такому. Слов не было!

Под конец показательной поездки по Киеву хозяин города предложил Константину заехать и взять одежду, чтобы потом переодеться перед ужином. Получалось удобно — экскурсия закончилась краткой молитвой у развалин легендарной Десятинной церкви, в бывшем центре древнего Киева – детинце на Старокиевской горе. Новая церковь, воздвигнутая здесь же, была хороша, но ни в какое сравнение с Андреевской, созданной по проекту знаменитого Растрелли, не шла. Златоверхий Михайловский монастырь, Десятинная, Андреевская… почти рядом с ними как раз и сняли они с Ахтырцевым домик – в самом верху Андреевского спуска.

Вместе с киевским губернатором Константин стоял на смотровой площадке, ограниченной белыми столбиками фигурного парапета. За ними резко падал вниз обрыв, весь поросший кустарниками и деревьями, их вершины виднелись где-то там — далеко внизу. За спиной мужчин возвышалась бело-голубая свеча Андреевской церкви, увенчанная золотыми огоньками православных крестов — потрясающей красоты сооружение. И вид от его подножия открывался изумительный — дух захватило.

Обрывистый берег подпирала собой синяя лента Днепра, поделенного в этом месте надвое большим островом. Как и берег слева внизу, тот был плотно застроен невысокими строениями ремесленно-торгового Подола. Кое-где над ними возвышались белые стены небольших церквей, стремились вниз по склону ручьи узких улочек, сновали по воде лодки и баржи. Далеко за рекой, казалось, что до самого горизонта простирались леса. Вверх по течению виднелась тонкая ниточка первого киевского моста через Днепр – цепного, названного Николаевским и уже осмотренного ими ранее. Как и красный корпус Киевского университета и Институт благородных девиц. Как и городские улицы, тоже устроенные уже при Бибикове – Бульварная, Крещатицкая, Фундуклеевская, Владимирская…

Новые улицы простирались в ширину не менее, чем на 17 саженей (*35м). По обе стороны – домики простецкого вида и только кое-где уже поднимались настоящие городские постройки. Позади губернаторского экипажа цокали копыта конной охраны — два казака в седлах.

— Зачем вы задумали улицы настолько широкими, Дмитрий Гаврилович? – недоумевал Константин, впервые увидев выложенное брусчаткой изрядное пространство.

— А чтобы баррикад не строили, — просто ответил тот.

— Полагаете, и такое возможно?

— Отчего же – нет? У меня здесь, Константин Николаевич, с благословения императора идет своя маленькая война, — спокойно доложил Бибиков, — нельзя ручаться за будущее спокойствие этого края и его безопасность доколе положение крестьян не будет улучшено и обеспечено мерами, исходящими от верховной власти… и меня, стало быть, в том числе. Оно весьма плачевно и ныне… было же просто невыносимо до того, как я взялся добиваться четкой регламентации требований Манифеста о трехдневной барщине, провозглашенного в свое время еще государем нашим Павлом Петровичем. Разработал инвентарные правила, нормирующие отношения крестьян и помещиков... помещиков польского происхождения в основном, вы знаете это? Киев по сути своей до меня был еще одной польской столицею. В Университете сейчас (временно конечно же) на всех курсах обучается всего около сорока студентов. Остальные – поляки, периодически учиняющие политические беспорядки, были мною отчислены. Я, знаете ли, еще и попечитель Киевского учебного округа, так что право имею. А более шестидесяти тысяч так называемых польских дворян – гоноровой шляхты… звания дворянского мною и вовсе лишены. Так что да – у меня здесь своя маленькая война, — в процессе рассказа решительно похлопывал Бибиков по своему колену правой рукой, на которой недоставало двух пальцев. Рукав сюртука на левой был подвернут на уровне локтя — вечное напоминание о битве при Бородино.

— Простите, но каким именно образом они были лишены дворянства? – потрясенно уточнил Константин, совершенно уже не обращая внимания за проплывающий мимо город. Коляску тихо пошатывало на брусчатке… в голове не укладывались размеры самочинства этого человека. Не хотелось бы... его боевые раны внушали уважение, но разум требовал соответствия согласно понятию Великого князя об элементарном порядке.

— На вполне законном основании — не смогли предоставить документы, подтверждающие дворянский статус, а потому и перешли в простое податное сословие, — сразу и успокоил его Бибиков, скупо улыбнувшись с пониманием:

— Студенты же из польского шляхетства и вовсе краев не видели, а Киевский университет был не менее польским, нежели варшавский либо виленский. Действуя… согласен – жестковато, я упредил, надеюсь, как раз-таки строительство тех самых баррикад, пускай и зовут теперь исключительно «одноруким», пускай и боятся. Пришел учиться – учись… в кабаках пляши, картежничай, ухаживай, но политическим непотребством заниматься – увольте… не в моем городе! И чиновников, позволю себе заметить, я всех уволил, только вступив в должность… не считающих Россию своим отечеством. Католическое духовенство лишил права поземельного владения. Таким образом и мерами я и Киев полагаю сделать обратно — городом русским, а никак не польским либо каким-то еще. Методы мои грубы, но определяются срочностью поставленной задачи и ничем иным. Розгами воспитан — розгами и правлю, где государем поставлен. А мне и простительно – от Чингизидов произошли, из дикой Орды...

Проехав всю Крещатицкую улицу – тоже непомерно широкую и выслушав жалобы хозяина на каштаны, что так и не смогли здесь прижиться – «пришлось тополями садить, да только я не отступлюсь», далее поехали смотреть цепной мост…

— Впечатлен вашими усилиями и огромным желанием улучшить этот город, Дмитрий Гаврилович. Возможно вас заинтересует отмостка улиц асфальтом по подобию французских. Сам я еще не видел, но собираюсь побывать в Керчи — там и еще в Одессе таким образом уже вымощено несколько улиц и их очень хвалят. Карл Иванович Бюрно... возможно, вы слышали о таком? Военный инженер, он выстроил в Керчи первый наш асфальтовый завод, сейчас же занимается совершенствованием севастопольских укреплений... присылайте своего человека. А лучше сами, может с семьей к морю... — совмещал Костя во время экскурсионной поездки по городу приятное с полезным.

Пристыженный Ахтырцев сидел в коляске молча и держался потом все время позади. Познакомившись с вполне здравствующей супругой Бибикова – как оказалось, Софией Сергеевной, а не Екатериной Александровной и получив от нее приглашение на семейный ужин, лейтенант сник.

— Бросьте вы, Виктор Арсеньевич, — тихо заметил Константин, — относитесь к подобному проще. Человек неспособен знать все на свете, а вы даже не оконфузились, только нечаянно ввели меня в заблуждение.

— Что в принципе непростительно, — задушено шептал Ахтырцев.

— Непростительно было бы выразить соболезнование генерал-губернатору по известному поводу, — широко улыбался Костя, — вот это был бы настоящий конфуз. Бросьте… наоборот — я чувствую сейчас радостное облегчение. Пускай бы все в моей… нашей с вами жизни решалось подобным же образом.

— О чем вы сейчас, Константин Николаевич? – продолжал мучительно краснеть адъютант.

— Она жива и это главное, — шепнул и в самом деле непонятно чему радуясь Костя.

К слову, той самой московской красавицей и Екатериной Александровной оказалась мать Софии Бибиковой. Когда это выяснилось, Ахтарцев слегка воспрял, перестав совсем уж сомневаться в своей памяти.

Сама Софья Сергеевна была красива, как и мать в свое время, пускай уже и пребывала в осеннем возрасте. Вот только красота ее была слегка… неподвижной, застывшей что ли? Будто не совсем живой, как в скульптуре. Зато старшая дочь ее – тоже София, была воистину прелестна, будто оживший цветок. Двадцати лет, в легком белом платье и с тонкими музыкальными пальцами, серебристым смехом... прелесть, что за девица.

Резиденция генерал-губернатора не поразила гостей своей роскошью ни снаружи, ни внутри, хотя особняк выглядел весьма презентабельно. Располагался он на месте древнего «княжьего посада», на очередной днепровской круче с видом на глубочайшую лощину между высокими холмами и гладь реки, видневшуюся краешком меж ними. Красивое место, но на каком-то... тонком уровне чувствовалось, что не совсем свой дом все-таки, а временное жилище.

За время ужина на открытой террасе Костя совсем ожил после непомерно жаркого дня. Шутил, делился впечатлениями, вовлекая в разговор и сдержанного Ахтырцева, вежливо и с удовольствием ухаживал за столом за прелестной Софией Дмитриевной. Ветерок с далекого левого берега приятно овевал лицо и шевелил девичьи локоны, легкие занавеси и края кружевной скатерти. Хорошо было... волосы больше не липли противно ко лбу, пот не застил глаз – гостям дали возможность вымыться и отдохнуть перед ужином, сменить рубашки на свежие. Ожив таким образом, слегка отвлекшись и уже насытившись, Костя вспомнил... и решил срочно ввернуть живо интересующую его тему — еврейскую. Как военный губернатор, Бибиков просто обязан был знать все, касаемо рекрутской повинности. И еврейских миллионщиков.

Когда мужчины дружно встали из-за стола и ушли в «курительную беседку», Костя и задал свои вопросы. Уединенность, казалось, должна была только способствовать откровенности. Солнце уже садилось, но виноградные листья еще давали благословенную тень. Со стороны дома, из открытого настежь и затянутого тонкой кисеей окна донеслись звуки рояля… Костя настойчиво смотрел на Бибикова.

— Миллионщики, Константин Николаевич? – вздохнув, задумался тот: — Таковых здесь не знаю. Пара банков, принадлежащих евреям, есть, но управляющими в них русские люди. По той простой причине, что находиться в городе более двух дней никому из еврейского сословия не положено.

— И в чем же причина такой… причины? – вежливо поинтересовался Костя.

— Фанатики, — отрезал губернатор, — фанатики, преднамеренно отчуждающиеся от христианского населения. Желают полной обособленности? Что же… получите. Черта оседлости еврейства была вынесена мною за пределы города. Заодно исключена возможность эксплуатации местных православных.

— Каким именно образом?

— Любым, Ваше высочество, — отрезал Бибиков, — любым из возможных.

Что за?.. Дают работу? Так это благо, не хочешь — не берись.

Помолчав и пару раз затянувшись дымом с ароматом сушеной вишни, Костя выдохнул:

— Так что относительно рекрутского призыва?

— Не позволяю ли я себе самоуправства и здесь? – опять же понимающе кивнул губернатор, — вы для себя спрашиваете, Константин Николаевич, или же уполномочены проверкой? Так меня огромное число раз проверяли – когда по срокам положено и отдельным порядком… по кляузам. Взятки мол беру, но не сам, а через казначея.

— А вы не берете их, Дмитрий Гаврилович? – спокойно поинтересовался Костя, — интересуюсь я только для себя, чтобы составить собственное мнение.

— Собственное мнение, это прекрасно – у меня оно всегда есть. А нет – добиваюсь его, как вы вот… простите уж, Константин Николаевич, — задымил с удвоенной силой губернатор, — а взятки я беру – зачем же врать? Сад вот задумал Ботанический и работы там уже начаты… совсем рядом здесь. Да и кроме него куча прожектов, на которое государство денег ну никак не даст, хоть ты на колени встань.

— Нет их на ерунду? – тихо уточнил Великий князь.

— Возможно, — так же спокойно отвечал Бибиков, — возможно и ерунда. И Киев можно бы оставить деревянным либо в мазанках. С привычными тополями вместо французских каштанов. Без моста и фонтана, не разобрав столетние завалы Десятинной церкви и не вымостив улицу на месте Козьего болота. Возможно… Но я решил иначе и средства изымаю, как умею. Дают, значит лишнее у них.

— Не смею осуждать, если только это правда.

— Приданое жены и семейные капиталы позволяют мне жить… в неистовой роскоши, Константин Николаевич. Воровать, рискуя честью, при таком раскладе просто нет смысла.

— Согласен… — задумчиво заключил Константин, невольно проводя параллель со своими железнодорожными планами: — Вернемся к рекрутскому набору?

— Здесь у меня безо всякой отсебятины, все согласно закону – рекрутскую повинность евреям назначают согласно норме: десять голов с каждой тысячи человек. Раз в год.

— Когда с иных вероисповеданий – семь человек и раз в два года? – пристально смотрел на него Костя, — понятно… Не знал, не интересовался такими вещами до этого времени. А что касаемо возраста призыва?

— С двенадцати лет. Евреев призывают с двенадцати до восемнадцати лет. Совершеннолетних определяют сразу же на службу, а малолетних в школы кантонистов для приготовления к военной службе.

— Годы пребывания там зачисляются в срок двадцатипятилетней службы? – ровно уточнил Константин.

— Нет, эти годы не входят в срок службы.

— Странно, — скрипнул зубами Великий князь, — как-то это странно, однако... А как и кем ведется отбор рекрутов?

— Насколько мне известно, все, как обычно – на усмотрение местных органов управления… их кагалов в этом случае.

— Как-то раз… — мучительно соображал Костя, как преподнести. И решил спросить прямо: — Было – слышал: брали и десятилетних.

— Возможно и такое, — равнодушно согласился Бибиков, — брали то, что дают. У большинства детей нет документов, потому нередко в кантонисты отдают и семи-восьмилетних — сирот, сыновей вдов, бедняков и «смутьянов», чем-то не угодным старшинам. Меж ними – своими, даже появился новый промысел — «хаперс», «ловчики», «хапуны», которые похищают детей для сдачи в рекруты. А случается – матери собственноручно отрубают детям пальцы либо еще как калечат, делая их непригодными для царской службы.

— Позорные, преступные явления… неоднозначное отношение и у вас к этому делу. Так ведь, Дмитрий Гаврилович?! – глубоко затянувшись последний раз, выбросил окурок Константин. В глазах на миг потемнело – не то от курева, не то от бешенства. Рядом коротко выдохнул Ахтырцев.

— Я человек военный, Ваше высочество, и привык точно исполнять приказы. Особое мое отношение не имеет здесь никакого значения, даже будь оно, но его нет.

— Хорошо… вы правы, а я погорячился. Но здесь же явно наблюдается неравенство. Такие вещи не могут не вызвать недовольства, а с ним и последствий… любых. Широкие улицы не просто так? В чем, вы полагаете, причина отличных условий призыва? Что имеет от этого империя?

Губернатор задумался. Молчал долго. Слишком.

— Все сказанное здесь останется меж нами – даю слово, — сказал уже в темноту Константин.

А стемнело как-то стремительно. Живя на севере, он никогда не видел настолько яркого перехода от дня к ночи. Раз… и будто задули свечу! Хотя ладно – пламя ее еще слегка трепыхалось короткое время… но вот уже полная темнота, не решишься ногой ступить – просто не видать куда.

— Полагаю, все дело в вероисповедании. Его свобода оговаривается государевым указом отдельно, но…

— Но…

— Но офицеров и унтеров, опекающих детей, поощряют всеми мерами…

— Ясно! – выдохнул Костя, — не продолжайте, я уже понял – детей легче склонить к обращению в православие. А скажите еще – выкрестам полагаются какие-то преференции? Их жизнь и служба становятся потом существенно легче?

— Они становятся равны прочим, — прозвучало из темноты, — сейчас зажгу свечу…

— То есть… и не особо, так ведь? – нервно хохотнул Костя, — тогда остается только представить, какими методами достигаются результаты. А поощряют всеми мерами – это ведь и деньгами? Ну да – что это я, все и так ясно… Шесть лет? Полагаю, за шесть лет сменить веру соглашаются все.

— Статистики нет, но думаю да – почти все, — ровно согласился губернатор, — возможно все это очень разумно, Константин Николаевич. В своих общинах они часто и языка-то русского не знают.

— Дети? До какой-то поры – безусловно. Как и татары, как и чухонцы… Благодарю вас, Дмитрий Гаврилович. Полагаю, что не имеет смысла интересоваться, какие именно семьи освобождаются от призыва, — вспомнил он мастера-шлюпочника. Понятно было и так – купцы, банкиры, ценные мастера и обязательно старшие этих… как их — кагалов?

— В том числе учащиеся казенных училищ, — будто прочел его мысли Бибиков.

— Только на время учебы полагаю, — вздохнул Костя и резко прищурился – слабый свет свечи резанул по глазам: — Черт! Простите, господа… ох и темны ночи в ваших владениях, господин генерал-губернатор, — попытался он слегка сбавить тон разговора.

— Есть такое. Благодарю вас за визит, рад был быть полезным, — слегка склонил голову хозяин, — приглашаю вас отдохнуть после долгого дня, Константин Николаевич, Виктор Арсеньевич. Уже и комнаты для вас приготовлены. Смысла ехать через весь город к гостиному дому не вижу, но… все на ваше усмотрение. Сопровождающих предоставлю, если надумаете, но София Сергеевна будет рада накормить вас завтраком – уже распорядилась, — взял Бибиков в руку свечу, поднял ее чуть выше...

С ней окружающая ночь стала и вовсе непроглядной. На теплый свет полетели какие-то мошки, возникая в воздухе вдруг и будто ниоткуда. Из открытой беседки быстро улетучился запах табака и потянуло ночной свежестью, а еще будто какими-то цветами… Сделав последний пассаж, рояль в доме умолк.

— Софья Дмитриевна прекрасно музицирует, Шуберт в ее исполнении идеален и… я благодарю вас, Дмитрий Гаврилович! С удовольствием воспользуемся гостеприимством вашей семьи. Не так ли, Виктор Арсеньевич?

— Согласен. И благодарен…

На следующий день в дорогу собрались прямо с обеда, посмотрев-таки перед этим как закладывают будущий Ботанический сад.

— Здесь будут расти и каштаны, обязательно, — обещал губернатор, оглядываясь вокруг: — Только сорт нужен другой… возможно, с несъедобными плодами. Но разве же в них красота?

А еще обещал уже у кареты, провожая гостей и крепко пожимая руку гостю:

— Сделаю. Обещаю, Константин Николаевич — будто невзначай, элегантно и тонко… вот только продумаю все, как следует. Знать будем только вы и я – клянусь честью, — и четко склонил густо седеющую уже голову.

Сразу за городом потянулась роща, следом глухая пуща… дальше открылись черные поля, пошли светлые мазанки и соломенные крыши села… опять поля, леса…

— Вы видимо расстроены, — не выдержал молчания Ахтырцев.

— Есть такое. Но сам толком не пойму – чем именно, — тоскливо согласился Костя.

Передумал за это время столько всего… Вспомнилась Таис с ее «помогут лишь за возможность их детям быть допущенными когда-нибудь в общество». Ха! Трижда "ха". Милая Таис… она так же далека от настоящей жизни, как до некоторых пор был он сам.

Дело не в признании света, не в суете и мишуре. Хотя для мадам Юлии Михайловны – возможно… но здесь все гораздо глубже. И хуже. А почему – не понять так сразу. Жаль детей? Возможно, если бы он увидел их, проникся… но нет. Тогда жалеть нужно всех подряд – жизнь сама по себе тяжела и проявляется это по-разному. Спящий на полу перед иконами отец, к примеру… но в этом случае, кроме жалости к родному человеку, он чувствовал еще и глубокое уважение. Потому что это выбор отца, это его понятие о том, как должно, о…

— Во всем этом не наблюдается справедливости? — мягко предположил адъютант, — а когда ее нет, мы неспокойны – за себя ли, за других. Кроме того… несправедливость взывает к совести, а в перспективе еще и опасна своими последствиями. Убрать бы ее… привести ситуацию если не к идеалу, то хотя бы загнать в рамки разумного — так вы чувствуете?

— Верно... — медленно кивнул Костя, отворачиваясь от окна и глядя Ахтырцеву в лицо: — По пальцам руки пересчитать – скольких людей я почтил своим доверием подобным же образом... я предлагаю вам свою дружбу. Считаете ли и вы меня достойным доверия? Своей дружбы, Виктор Арсеньевич?

— Почту за честь, Константин Николаевич. Отчего же нет? Со всем уважением, — протянул тот руку навстречу.