Глава 26

Костя решил вопрос со своим отъездом.

Вначале думал, что возникнут сложности и упреки в связи с обязанностями, взятыми им на себя. Потом мысленно бросился в другую крайность и заранее расстроился – вдруг его отъезду только обрадуются? До сих пор назначение молодого адмирала как-нибудь ощутимо на делах Черноморского флота не сказалось. Разве что офицеры от души порадовались сокращению расходов на обмундирование да разгрузил немного Михаила Петровича, вызвав этим искреннюю благодарность его жены. Остальное требовало времени, а теперь, в связи с последними трудностями и вовсе пребывало под вопросом.

Однако же разговор по поводу его отъезда получился предельно серьезным и даже напряженным. Удивительно и то, что в этот раз к осторожности призывал уже не столько Корнилов, сколько Лазарев:

— А не к чертям водяным все это послать бы?! Со временем все как-то устроится, я так и не верю в эти ваши… сроки, Константин Николаевич. К чему эта поездка? В вас не достанет той разумности, что была во мне в свое время – ее дают годы опыта, а вот юношеской прыти и задора порядком… и даже с лишком имеется. Порой нужно действовать тонко, выйдет дольше, но вернее. Вы же там кинетесь шашкой рубить? — резко выдавал свои мысли вице-адмирал, периодически стуча ребром ладони по столу.

— Шашкой… хотелось бы! – встал Костя и сразу же сел опять: — Обещаю не действовать сгоряча. Обязательно стану советоваться – с отцом, братом и Алексеем Федоровичем. Орлов как раз не любитель махать шашкой. Знатный хитрец и проныра.

— Вот и учитесь жизни у людей разумных, — ворчал расстроенный Лазарев, а Костя чуть растерянно улыбался, еще не совсем веря, но уже подозревая, что тот не столько расстроен отъездом подчиненного, сколько беспокоится о нем.

Возник и еще один вопрос, задал его Корнилов:

— Отчего вы не желаете пройти по морю до Николаева? Сухой путь оттуда до Киева значительно короче, нежели от Симферополя. Время в пути желательно сократить до самого краткого еще и ввиду распространения индийской холеры — она уже лютует в Закавказье. Мы-то примем меры, но на суше карантинный барьер то ли невозможен, то ли непозволительно опоздал. Зараза уже близится говорят к Ставропольскому краю.

— Мой путь противоположен, а почему я выбрал его… позвольте, объясню этот момент как-нибудь потом, Владимир Алексеевич? Но так надо, свое путешествие хочу начать именно что с Симферополя, — решительно начал Костя и сразу порозовел под понимающим мужским взглядом: — Не в сердечных привязанностях дело – всё исключительно в интересах одного прожекта. Какого именно, доложить пока не готов.

Дальше нужно было решить вопрос с Ахтырцевым. Наедине.

— Я знаю ваши личные обстоятельства, как и ответственное отношение к службе, Виктор Арсеньевич, а потому даю вам выбор, и он вот каков: в первом случае вы остаетесь здесь, венчаетесь с Надеждой Осиповной и продолжаете службу, вернувшись в Симферополь. Крымский губернатор весьма высокого мнения о вас, да и моя протекция что-то значит, а я никогда не оставлю вас ею. Второй случай – сейчас вы заказываете три пары морской формы с капитан-лейтенантскими эполетами. Приказ о вашем командировании отменится, следующий же – о переводе на флотскую службу, как и военно-морской кортик, я торжественно вручу вам по обратному прибытию в Севастополь. Неплохо то и другое, не так ли? – всматривался Константин в выражение лица Ахтырцева, но обнаружил там лишь предельное внимание и работу мысли.

Но затем мужчина медленно кивнул.

— Понимаю. И готов убыть с вами, даже если поездка эта окажется весьма длительной. Наденька, уверен, готова ждать меня сколь угодно долго.

— Не настолько долго, но… все верно — сам не знаю, как со всем этим затянется, — вздохнул молодой адмирал, — только дорога в оба конца, и та отнимет невыносимо много времени. Я дорожу вами, но уверен, что как-нибудь… как-нибудь справлюсь и сам. Дальнейшая же служба рядом со мной будет происходить в том же сумасшедшем режиме, Виктор Арсеньевич. Как вы видите при этом свою семейную жизнь? Не отвечайте сейчас, подумайте, посоветуйтесь с невестой, но ответ нужен мне уже завтра. С благословением отца Иннокентия выехать я намерен сразу же после Пасхи. Частным порядком и в гражданской одежде.

До Симферополя мужчины добрались через Ялту, по морю получилось и приятно, и быстро. В попутчики к адмиралу и его адъютанту еще срочно напросился капитан-лейтенант Боталин. Вначале Костя подозревал в этом происки «нянек» — Корнилова и Лазарева, потому что Алексей Боталин слыл известным на флоте мастером кулачного боя и был человеком здоровенного роста и исключительной силы. Однако потом выяснилось, что причиной его поездки действительно стало известие о тяжелом состоянии матери, жившей где-то возле Житомира. Мужчина беспокоился о ней и, хотя и не молчал все время, занятным и общительным попутчиком назвать его вначале пути было нельзя. Но затем любопытную тему для разговоров, а с ней и занятие всем им подкинул Пестель.

Кроме служебной дорожной кареты, кучера и вооруженного охранника рядом с ним на козлах, он предоставил своим гостям и еще кое-что.

— Прошу взглянуть, господа – новинка… — после сытного обеда под отцветшими уже миндальными деревьями выложил он на стол непривычного вида пистолет с рифленым утолщением на корпусе.

— Не такая и новинка… позвольте не согласиться, Владимир Иванович, — оживился Костя, — в тридцать пятом году Сэмюэл Кольт получил патент на сие изобретение, а в следующем уже начал его производство в САСШ. В сорок втором, кажется, группа наших военных моряков посетила его фабрику и приобрела… да — тогда это была еще новинка, я согласен.

— Однако же… — лукаво улыбался Пестель, — здесь мы имеем первое производство Тульского оружейного завода и потому, смею настаивать, Константин Николаевич, таки новинку. Десяток экземпляров достались мне по личному знакомству. Вещь изрядная… удовлетворительная точность на 120 шагах, но речь пока идет об условной характеристике.

— Понимаю… ее оценивают, испытав целую партию оружия, когда выпуск идет уже массово, вы же судите по десяти экземплярам. Пока только «пристрелочная» партия, насколько я понимаю? Русский Кольт… на самом деле? – ласково гладил вороненую сталь Константин.

— Именно, что русский – некий мастер Жижин не просто скопировал в лоб американскую конструкцию, но и внес ряд новшеств, направленных на удобство использования. Полагаю, дальше речь о пистолете-револьвере пойдет, как о личном офицерском оружии.

— Неплохо бы… вы позволите разобрать данный экземпляр?

Дальше весь вечер был посвящен револьверу Кольта – его устройству, случаям, при которых он мог быть полезен и перспективах его использования в будущем.

Выехали ранним утром находясь в полусонном состоянии, поскольку почти всю ночь собирали и вновь разбирали мужскую игрушку, обсуждая каждую ее деталь и до хрипа споря о возможности создания револьверных ружей.

Будучи невыспавшимися и уставшими, однако же все трое остались довольными донельзя, став обладателями тех самых русских кольтов. Остальное ерунда — отоспались в дороге, почти сразу отключившись от внешнего мира. Причем Боталин периодически вздрагивал, просыпаясь и ощупывая мощной ручищей свой подарок, веря и не веря своему счастью – оказался в нужное время в нужном месте. Случайность. Приятная. Ласково огладив револьвер, засыпал опять.

Путь от Симферополя до Киева занял долгих десять дней. Сроки эти можно было бы сжать, но путешественники делали обязательные остановки на ночь в дорожных гостиных домах – гнать, сменяя коней, наподобие фельдъегерской почты, не стали. К тому же, чем дальше от Крыма, тем более оживленным и даже тесным становился тракт.

До Херсона ехали степью.

Впервые увидев этой весной миндальную кипень на окружающих Севастополь холмах, Костя решил было, что прекраснее этого цветения просто нет. Начавшись, когда в глубоких лощинах еще лежал снег, оно продолжалось почти целый месяц и это правда было удивительное по красоте зрелище.

Но следом зацвели абрикосы и персики, а дальше и глицинии, оплетавшие арки, а то и небольшие ротонды возле городских особняков. Костя искренне жалел, что всего этого не видит Таис, и невозможно разделить с ней свои восторги… хотя почему – нет? И он опять писал ей, от всего сердца надеясь, что именно это письмо будет прочитано. Рассказывал о весенних красотах, здешней сезонной моде на пикники и долгие прогулки меж цветущих деревьев. Тогда бело-розовые холмы над морем и вправду казались ему почти венцом божьего творения.

Но вот в дороге открылись виды цветущей степи с желто-красной россыпью диких тюльпанов по зеленому... А в какой-то раз Костя даже попросил остановиться – необходимо было понять… Оказалось, что это уже дикие пионы – алые, как кровь и с цветком раза в два крупнее тюльпана. Еще дальше он заметил, что на фоне свежей зелени что-то будто слабо голубеет. Оказалось, там набирал бутоны дикий лен, чтобы зацвести к началу лета.

— Раскроется и синё-то все станет — чисто тебе небо на землю опрокинулось, — с готовностью объяснял изумительные картины кучер.

В Херсоне переправились с каретой через Днепр – довольно широкую в этом месте реку. Город, губернатором которого до своего назначения в Крым был Пестель, оказался неплох. Но и разочарование было… Ранее самый первый центр торговли и кораблестроения на Черном море, сейчас Херсон строил лишь малые речные торговые суда и уже потерял свое значение. Разговорившись с человеком, руководившем переправой, Костя поинтересовался:

— Если ранее, как вы утверждаете, здесь принимали морские корабли и бурно торговали, то почему сейчас нельзя частью перенести сюда хлебную торговлю, чтобы разгрузить, к примеру, ту же Одессу?

— То раньше, а на сегодня посадка у груженых зерном морских судов больно сильная, господин хороший, — причмокнул с сожалением мужчина, — углубить бы русло к Днепровскому лиману, да только громадные это денжищи. Да и со временем опять ведь намоет косы, как и было. Хорош проход есть близ Очакова к Николаеву. К нам же последнее время больно мелко для морского хода.

Как и в устье Дуная — вспоминал Костя спуск по реке из Белграда и похожие пояснения измаильского инженера.

Переправлялись через реку посредством парома на канатной тяге. Рядом сновали широкие лодки без мостика – так называемые «гиляры». На них также перевозили людей и грузы. Рядом с переправой тихо истлевал у берега, доживая свой век, колесный пароходик старинного вида. Говорливый начальник переправы рассказал, что построен он был еще в 23 году в имении князя Воронцова где-то под Киевом. Долго буксировал барки в верхнем течении реки, а со временем был переведен через днепровские пороги в Херсон. Отработав еще какое-то время, так здесь и остался.

За Херсоном опять широко раскинулись степи, еще через день пути уверенно и полностью перешедшие в обработанные поля.

Везде на них работали люди. Сновали, как муравьи, готовясь к посевам или уже высевая хлеба. Лошади или же крепкие волы с огромными острыми рогами тащили за собой плуги, направляемые мужиками в соломенных брылях, закатанных до колен просторных штанах и рубахах из беленого полотна. Босые ноги пахарей грузли в пышной земле. Черная, исходящая горячим паром пашня за их спиной мигом покрывалась галдящими птицами…

С каждым днем становилось все жарче, будто они не к северу поднимались, а спускались к экватору. Даже в Крыму еще не наблюдалось такой изнуряющей жары… видимо по той причине, что остывшее за зиму море все еще отдавало прохладу.

Мужчины в карете давно сняли сюртуки и шейные ленты, по умолчанию оставив за ее бортом субординацию и так же дружно забыв на время о правилах приличия. Виды распаханных полей вскоре наскучили, молчание утомляло, поэтому во второй половине пути много говорили. В том числе обсуждали возможность постройки железной дороги.

Видел это чудесное достижение техники и даже пользовался им только один из них – Константин, поэтому рассказ его звучал авторитетно и веско. Кроме этого, он показал спутникам рисунки Максимилиана – внутреннее устройство и даже убранство будущего пассажирского вагона. В этих рисунках не было ничего общего с тесными германскими каретами, как бы соединенными между собой. Скорее — длинный зал с узким проходом, разделенный на четыре отдельных отсека. А в них мягкие диваны, столики и уборные с гардеробом. Окна в полстены, зеркала, богатые шторы и ковры, полностью укрывающие пол.

Мужчины с интересом рассматривали рисунки, обсуждая их и живо представляя, как оно могло бы…

Затем затеяли играть в карты на револьверные патроны. Почти всегда, посмеиваясь, победителем выходил Ахтырцев, не плутуя и не жульничая при этом. Талант, однако… Обсудили, к слову, и различные таланты. К примеру, выдающиеся способности некого боцмана Вершинина, послушать которого моряки ходили, как в губернских городах ходят слушать оперу. Если учесть, что материться на парусном флоте как кому заблагорассудиться было не принято и брань была возведена в ранг подлинного искусства, мастером этого дела он был знатным. Впрочем, ценители также были на должном уровне – малейшую фальшь в «малом загибе Петра Великого» распознавали сразу же. Впрочем, в Кронштадте имелся конкурент Вершинину, осиливший так называемый "большой загиб", состоящий аж из трехсот выражений.

— Нашему боцману просто дыхания не хватает, — яро защищал сослуживца Боталин.

С ним согласились – кроме того, что произносился «загиб» вдохновенно, как длинный поэтический монолог, в искусстве овладения им была еще одна существенная особенность. Проговаривать его следовало исключительно на едином выдохе, а потому, овладев «малым», не все были способны овладеть и «большим загибом», так как попросту не хватало объема легких.

Обсуждали подобную тему свободно — по происхождению в «загибах» не было ничего непристойного и кощунственного.

— Вероятнее всего, подобные словеса восходят к магическим формулам, направленным против нечистой силы. По сути своей, это ведь проклятия в адрес дьявола? – предположил Боталин и с ним опять охотно согласились.

Участвуя в разговорах, Костя не переставал наблюдать и откладывать в памяти все, что видел важного и существенного – собственно, ради чего и была затеяна длительная сухопутная поездка. Дело в том, что его не оставляли мысли о железной дороге.

В конце каждого дня после ужина и при свечах путешественники сверяли пройденный маршрут и изучали предстоящий назавтра путь по карте-десятиверстке, созданной еще под руководством генерал-лейтенанта Шуберта. Пачку этих карт прихватил с собой Ахтырцев по приказу Константина. Причина? Им предполагалось, что, как и в Крыму, новые дороги всегда строятся на месте старых, исторически сложившихся и наезженных – в том числе и будущая железная. Хотелось лично изучить предполагаемый маршрут, чтобы смочь обсудить его в деталях, если придется – состояние грунтов, мосты, мостки, высоты, города, села…

— Крайне разочарован, господа... В случае военных действий по ней невозможно будет ориентироваться – здесь отражены не все топографические подробности местности, даже довольно выдающиеся. К примеру, с реки мы взбирались на тот холм, помните? А где он здесь? – разочарованно отложил очередную карту Ахтырцев. В сухопутном офицерском училище, где он учился профессии, военная топография была одним из обязательных к изучению предметов.

— Насколько мне известно, директором Военно-Топографического Депо сейчас назначен генерал-майор Тучков. Гравирование карт Шуберта прекращено и вскоре появятся более подробные… карты Тучкова? – предположил Костя, однако же расстроенно размышляя о том, что даже в случае, если получится… маршрут железной дороги предъявить будущим строителям будет невозможно. Требуется дополнительная топографическая съемка с учетом особенностей прокладки именно что — железной дороги. Все опять усложнялось. Усложнялось, дорожало и потому опять откладывалось на неопределенное время.

На подъезде к Черкассам, все так же посмеиваясь, весь свой патронный выигрыш Ахтырцев честно поделил натрое. Здесь же вскоре распрощались с капитан-лейтенантом Боталиным, пожелав крепкого здоровья его матушке.

В самом Киеве Костя с Ахтырцевым аккуратно расспросили местного жителя по поводу распространения в городе болезней. В результате сняли на пару дней небольшой гостиный дом в четыре комнаты в верхней части города недалеко от Андреевой горы. Карету с кучером сразу же отпустили обратно, наградив его и охранника за старания.

— Виктор Арсеньевич, Киев безопасен и очень даже неплох в новой своей части, как мы с вами успели заметить, да и поклониться его святыням дело благое, — заметил Константин, — но задерживаться здесь я никак не планировал. Вы можете строить свои планы на этот день, я же намерен немедленно посетить Главу юго-западного края.

— Тогда и я с вами, Константин Николаевич. О Дмитрии Гавриловиче весьма наслышан еще от Владимира Ивановича и рад буду этому знакомству.

— Не просветите ли тогда и меня о подробностях его личности? Знаю только то, что господин Бибиков из весьма знатной семьи и женился когда-то на первой красавице, штабс-капитанский чин получил за геройские действия при Бородино, где потерял левую руку, оторванную ядром. Степень императорского доверия к нему знаменуется в том числе генерал-адъютантским званием... но это и все. Хотелось бы знать больше об этом человеке, но не сей миг, конечно — нам с вами следует привести себя в порядок, а еще найти где здесь можно безопасно поесть, – доставал Константин из огромного чемодана свежую одежду.

— Кажется… Екатерина Александровна. Жена господина генерал-лейтенанта Бибикова уже почила в Бозе, но да – будто бы действительно была в свое время одной из первых красавиц Москвы. Тогда постучусь к вам через полчаса, Константин Николаевич? — вытащив из нагрудного кармана брегет, взглянул на время Ахтырцев.

Принимая ванну и переодеваясь в чистую одежду, Костя поймал себя на том, что чувствует муторное какое-то беспокойство. Тема холеры, поднятая еще в Севастополе, подробно оговаривалась и в пути — с полным пониманием всей опасности, происходящей от этой болезни. И вот теперь слова Ахтырцева о смерти женщины – молодой и красивой когда-то женщины, жены… — все это легло на душу не самым приятным образом.

Угроза существовала на самом деле и немалая – страшная болезнь пришла с Индии, пройдя Азию и на российских рубежах останавливаться похоже не собиралась. Как далеко она пойдет, каких земель коснется и насколько страшен будет ее путь, еще неизвестно… как и причины возникновения, и действенные способы лечения. Но память еще хранила последствия эпидемии 30-31 годов, унесшей почти четверть миллиона жизней россиян.

Все эти страхи и опасения вдруг оказались связаны в его мыслях с Таис – неведомым и в то же время вполне предсказуемым образом. Получается… ни за одно человеческое существо Константин не боялся так, как сейчас за нее, если первым его страхом стал страх за эту женщину. Уговаривая сам себя, он приводил вполне разумные доводы в пользу ее безопасности. И впервые радовался тому, что она так далеко отсюда.

*** Третья холерная пандемия длилась с 1846 по 1860 годы и затронула почти всю Европу, кроме того впервые распространилась на Северную Африку и Америку.