Глава 25

Минный завод, посовещавшись, решили заложить в значительном отдалении от города, за старым адмиралтейством и с приходом весны строительство началось. Предполагалось, что здесь корпуса мин и заряды будут только собираться в целое, доставка же отдельных частей состоится морем, что уже сейчас казалось крайне неудобным. Одно дело торговые грузы, другое – стратегически необходимые. Поставки морем сильно зависели от его состояния. Кровь из носу — нужен был надежный путь посуху.

Лазарев советовал с заводом не спешить, особой срочности с минным производством будто бы не было. С этим Константин соглашался, потому что и Артемий Заверюгин – отчаянный дончак с лихим чубом, рвущимся из-под фуражки, просил отсрочки с переводом на Черное море – команда «Комитета по подводным опытам» была занята очередными испытаниями, определяя достаточное пороховое наполнение мин:

«… первоначально в зарядную камеру закладывали около пуда черного пороха. Если корабельные корпуса оставались бы деревянными, то этого и достаточно, но мы существуем уже в совершенно отличных реалиях, Константин Николаевич…»

Завод действительно можно было возводить безо всякой спешки, в точности исполняя требования Строительного устава, что не отменяло в будущем проблем с доставкой минных составляющих и не только их.

Константин специально встретился с полковником Славичем, подчиненные которого занимались строительством полноценной дороги от Ялты до Севастополя, чтобы узнать хотя бы приблизительные сроки его окончания.

Оказалось, что несмотря на то, что шоссе прокладывалось, в большинстве случаев, по уже имевшимся просёлочным древним дорогам, максимально вписываемых в рельеф и строилось без искусственного основания прямо на грунт, окончание строительства предполагалось нескоро.

— Солдатам приходится буквально вгрызаться в скалы, господин контр-адмирал. Проходы в них делаются посредством ручного бурения скважин и подрыва пороховых зарядов, но затем все равно необходима дополнительная доводка человеческими силами. А это кирки, молот да лопаты, — объяснял полковник.

Объяснил в результате подробно, доходчиво и убедительно — дело двигалось, хотя продолжалось еще с 37 года и, как предполагал Славич, длиться будет еще не менее года — слишком много оказалось труднопроходимых участков.

Год, это вполне терпимо… Константин благодарно пожал полковнику руку, прощаясь. К тому времени и завод будет достроен, что также дело непростое – особо прочный камень для строительства брали в каменоломнях Килен-балки, как и в свое время при строительстве фортов. Для работ Константин решил привлекать исключительно вольнонаемных работников, а не матросов, что вызвало сомнения старших сослуживцев.

— Сам не любитель отвлекать людей от морской выучки, но ведь наемная сила предполагает оплату труда, — заметил Лазарев, — где будем брать деньги еще и на это, Константин Николаевич?

А деньги из Великобритании должны были поступить вот-вот… Константин вел живую переписку с отцом и Морским министерством по этому поводу. Сумму знал доподлинно, поэтому и расписана на будущее она была буквально до рубля. Списком шли: минное производство и строительство на верфях старого адмиралтейства специальных посудин для установки мин. Или же «устройства минных полей», как называл их в своих письмах Артемий Заверюгин.

Они напоминали собой штабные пакеты – пухлые, объемные, со схемами и расчетами, а также соображениями на счет того, мины какого именно производителя стоит выбрать – Якоби или Нобеля.

«… сложности с финансовым наполнением проекта предполагаю, поэтому имею соображения на этот счет, Константин Николаевич. Только на днях буквально гальваническая мина Якоби получила Высочайшее одобрение и все работы «Комитета…» над пиротехнической миной Нобеля прекращаются. Главным недостатком сочтена невозможность отключения ее на время наподобие гальванической, что делает невозможным проход в этом месте своих кораблей. Однако же, на счет способа использования мин производства Эммануила Нобеля у меня уже имеются некоторые соображения…»

Дальше на нескольких листах были изложены эти самые соображения, которые изучались уже непосредственно Лазаревым, Романовым и Корниловым. Присутствовать на подобных совещаниях позволялось еще только Ахтырцеву, но тот давно уже воспринимался тенью Константина. Исключительно разумной, кстати, тенью — несмотря на ответственный подход к субординации, лейтенант иногда позволял себе заявить собственное мнение. Со временем же получилось и вовсе странно — даже если Ахтарцев помалкивал, в конце любого обсуждения кто-нибудь из начальства вполне серьезно интересовался:

— А вы промолчали сегодня, Виктор Арсеньевич. По несогласию или из иных соображений?

В тот раз, когда речь шла о минах и обсуждались предложения Заверюгина, Ахтырцев ответил Корнилову:

— В минном деле не силён, потому и молчал. Что же касаемофинансовой целесообразности соображений старшего лейтенанта, то соглашусь с ним – Нобелю отказанотам , значитздесь он станет землю рыть, чтобы быть полезным. Соответственно и мины поставит дешево… первые партии так точно. Тактику употребления этого вооружения, составленную старшим лейтенантом, я оценить неспособен, но звучит будто бы разумно.

— Рад, что мнения сошлись. Ну-с, господа…

Решение по минному производству было принято.

Следующим пунктом финансовых вложений, помимо сухого дока естественно, у Кости шло устройство заградительного мола. Схемы и последовательность его строительства были разработаны, а все расчеты уже предоставлены военинженером Чернявским. Простейшие корпуса барж для затопления их с камнями были утверждены, крымский дуб заказан Пестелем на совете мурз, цены оговорены, камень (обломки мрамора) должны были поставить местные греки. Адмиралтейство готово было приступить к постройке барж. Больших трат все это будто бы не предполагало (корабельный лес не требовалось сушить и выдерживать) и в расходы вписывалось. И все-таки что-то требовало предоплаты, что-то оплаты полной и сразу. Работы планировали начать с полным приходом весны. Срочно требовались средства.

Кроме того, пришлось строить здание, а в перспективе даже комплекс их (с конюшнями) для расположения уже формирующегося Крымского татарского конного корпуса. Необходимость, как ни крути, ну и опять — деньги.

С весной начались повседневные флотские учения и патрулирование побережья – торговцев периодически щипали пираты. Намечались сроки крейсерских походов к кавказскому побережью, обеспечение которых являлось обязанностью Севастопольского военного губернатора – контр-адмирала Романова. Кроме всего прочего, военинженером Чернявским уже велись работы по совершенствованию действующих фортов. Бюрно отдал ему в руки свое детище, занявшись исследованиями сухопутных подходов к Севастополю. Шло пристрелочное обучение канонирских команд фортов по выставленным на разном расстоянии целям...

Всю зиму Константин и его верный адъютант уходили поздно, едва ли не последними, оставляя штабное помещение пропахшим табаком и медовым воском – свечи жгли нещадно. Исключение составляли редкие вечера репетиций или выступлений флотского оркестра, где опять звучала Костина виолончель. И балы он проводил в основном с инструментом в руках. Музыка была необходима ему. Когда исполнял ее, то бывал так захвачен ею, что никого и ничего для него больше не существовало.

Ну и служба, конечно – из нее и музыки и складывалась его жизнь в Севастополе.

— Тебе необходима женщина, Кости. Я вижу твою нервность и желание забыться в чем-то ином, но поверь мне – так это не работает, — заметил как-то с сожалением Максимилиан.

— Я не способен вероятно… просто не способен заставить себя переступить… через себя же. Неважно, как к этому отнесутся другие и даже она – это неисправимо испортит что-то во мне самом, а я не хочу этого и не допущу, Макс. Не нужно больше таких разговоров…

В конце зимы вдруг влюбился его верный Ахтарцев, и Константин стал проявлять понимание, отпуская его со службы раньше. Сделать это возможно было единственным способом – раньше уходить самому. К тому же потом пришла весна и он принялся совершать долгие пешие прогулки, что доставляло настоящее удовольствие после целого дня в штабном помещении или же метаний по разным объектам, требующим его внимания и контроля.

Ахтырцев изменился.

Было удивительно наблюдать, как буквально на глазах в невозмутимом до этих пор человеке пробуждались ранее дремлющие и казалось — незнакомые до этого ему самому огромные… и даже могучие силы жизни. Как особенно четкими и собранными становились его действия к окончанию рабочего дня – будто для этого прилагались какие-то особенные усилия. Как нетерпеливы становились его движения при выходе из здания, блестели ожиданием глаза…

— Передавайте мое уважение Надежде Осиповне, — отпускал его Костя и при упоминании любимого имени в юноше будто еще сильнее разгорался совершенно особенный внутренний свет. Хотя куда уж больше.

— Ступайте, Виктор Арсеньевич, — каждый раз вспоминал молодой адмирал замечание Корнилова, шепотом: — Кажется, мы его теряем.

— Не думаю, Владимир Алексеевич. Служба превыше всего, не так ли? – печально улыбался Костя, чувствуя себя пожившим стариком.

Возлюбленная Ахтырцева, а вскоре и его невеста Наденька Барсукова, дочь одного из чиновников Севастопольского присутствия, уже была представлена ему счастливым женихом. Невысокая девица с ямочками на щеках и пушистой русой косой – в целом ничего примечательного. Но Костя отлично знал, как это бывает. Помнил непонятного происхождения дикий восторг, распирающий изнутри; вдохновение от одной только мысли, что вскоре увидит ее; безумное волнение… сразу же радость и опасение от того, что возможно найдет в ее взгляде. Помнил странное состояние упоения собственными чувствами — наслаждения жизнью и примирения со всем миром. Все это знакомо… было.

Таис отказалась принимать его письма.

Вначале он ничего не ощутил, прочитав об этом в письме Окуловой. Отложил его в сторону и прикрыл глаза… ни мыслей, ни чувств – тишина внутри. Потом выдохнул, сосредоточился и собрался — чего-то такого ведь и ожидал, чего и опасался. Ударом или откровением новость не стала, его Таис и должна была реагировать на долгое молчание особенным образом, не как все. А чего, собственно, он хотел — слез радости, потока благодарностей?

Нет. Вообще-то с недавних пор медленно, но верно… излишне восторженный и романтичный прежде юноша становился настоящим реалистом. Жизнь оказалась куда сложнее, чем он считал раньше. Оказалось, что ее невозможно пройти без срывов, серьезных ошибок и нарушения планов. Вот и сейчас… просто следовало объективно оценить происходящее и так же реагировать на него – тер он лоб и виски. Болели уставшие глаза, куда-то подевались любые желания… Весь вечер он просидел, глядя, как догорает свеча, а потом и вовсе без света. На стук в дверь не отвечал. Имел полное право пережить и переждать все это в себе, один.

И нужно было хорошенько подумать, чтобы никто не мешал.

Кроме того – покаянного, Костя успел отправить еще три письма. Надо полагать, их ожидала та же участь. Таис не давала и шанса объясниться. И если вначале ей могло быть просто не до него – подходили сроки, то со временем… он все придумывал новые весомые причины для ее молчания, а потом эта весточка от Анны Алексеевны…

Таис не мстила ему таким образом – зеркально, только не она. И не была просто обижена – слишком умна для этого. Хуже всего, если его молчание подтолкнуло ее принять окончательное решение. И чем еще оно вызвано, тоже понятно. Если взглянуть на их ситуацию трезво и разумно, то она сделала единственно правильный выбор. Он уважал его, но принять не хотел и не мог. Слишком хорошо, слишком волшебно все то, что между ними было – с первой минуты знакомства, чтобы отказаться от этого. А поскольку переубедить ее и объясниться в письмах невозможно, нужен был живой разговор. Вот только впереди самое меньшее полгода разлуки, вырваться раньше он просто не сможет.

Не приступ тоскливого отчаяния, как могло бы, но разумное понимание этих сроков, своих желаний и возможностей дало силы мобилизоваться. Ничего ведь не потеряно по сути. Ничего для него не изменилось… разве что перестал ждать ее писем.

Следующий вечер Костя постарался занять – повторения вчерашнего не хотелось. Подойдя к двери Максимилиана, услышал дружный хохот за ней, остановился на миг… и все-таки постучался.

С его приходом предыдущий разговор смялся, о шутках и речи больше не шло, а вскоре и вовсе – офицеры стали расходиться.

— Я так страшен, Макс? Или не сказал, входя, заветного слова? – отстраненно поинтересовался Костя.

— Тогда уж – похабного анекдота, — улыбнулся герцог, — ты известный праведник и их начальство к тому же, а указ «О нетерпении на службе людей нетрезвого поведения» государь не отменял. Больше не повторится, Кости… так случилось – зазвал к себе на пару бутылок «Моэт» хотя и знаю, что в гостевом доме подобное не принято. И прости… но обе мы уже распили, — развел он руками.

— Ты знаешь – я пошел в отца и к подобному равнодушен. Распили… но ты не так и весел, Макс. Опять ухудшение?

— Скорее, мысли… здесь я скучаю бездействием, Кости. Все твои прожекты интересны, но вполне возможны и без меня. Это лето я хотел бы опять провести на том берегу и в черном песке, кашель не оставил меня совсем. И стеснение порой такое, знаешь… будто давит изнутри и совсем пропадают силы.

— Я не против… — начал Костя.

— Нет-нет! Я хочу работать и хочу помочь тебе. И не только тебе… Но это ты спас меня, тот месяц очень помог – черный песок, козье молоко, травы. Подвижки есть, я ведь почти прощался уже… да ты помнишь то мое состояние! Ты же хотел получить от меня сплавы – медь с присадками на обшивку, а в будущем и корпусные стали. Здесь с этим ничего не получится, к сожалению. Строят такое производство всегда вблизи рудных залежей или же угольных… Но погоди, не расстраивайся заранее, — остановил он друга, — есть один человек. Ты знаешь, что горная инженерия мое дело, держу руку на ее пульсе, так сказать… Так вот — три года назад Петербургский институт корпуса горных инженеров окончил с большой золотой медалью некий Павел Обухов. Я поддерживаю с ним связь. Сейчас его нет в России – изучает опыт железного имедного производства в Бельгии и Германиях. Были у него задумки… как и мне, ему также не дает покоя научное наследие Аносова – уж о нем слышать ты должен.

— Прости…

— Не беда! Я объясню – речь идет о литой оружейной стали. К чему я? Пушки твоих фортов – гладкоствольные, бронза. Кости, вдумайся только… и соотнеси прогресс в огнестрельном вооружении – ружья… и пушки. Тебе не кажется, что одно потянет за собой другое? Полагаю, что и нарезная артиллерия дело ближайшего будущего, гладкоствольная не обеспечивает достаточную дальность стрельбы и кучность боя – я наблюдал учебные стрельбы фортов. И это было… не жалко, но… не то все! – закашлялся Максимилиан.

— Сейчас… погоди, — метнулся Костя к звонку. Слуга явился немедленно, а вскоре принес кувшинчик с горячим молоком.

— Оставим пока это, — постарался Костя перевести разговор, — расскажи, над чем вы здесь смеялись? Ну же? Макс…

— Моряки, как и гусары, склонны к браваде, легкомыслию и шуткам. И здесь есть один такой… символ грубой, но освобождающей честности – слегка перефразирует Пушкина и получается весьма, кстати… Честно, но пошло. Но анекдот на то и назван так Прокопием Кесарийским, что не должен быть обнародованным… Кости! Ты ведь знаешь – когда-то я оказывал внимание Ольге Николаевне, – решительно заговорил вдруг Максимилиан совсем о другом: — Она не отвечала взаимностью, а там и Мэри… взяла меня в оборот. Но к средней твоей сестре я всегда питал самые добрые чувства, а на днях получил письмо от жены.

— К чему ты вдруг резко сменил тему? – насторожился Костя.

— Ты ведь этого хотел – отвлечь меня, чтобы не волновался, — печально усмехнулся Максимилиан, — так вот и я хочу поберечь тебя. Если уж Мэри об этом пишет… а я вскоре уеду. Лучше тебе узнать от меня, Кости — дело в том, что в Германиях и раньше ходили слухи о том, что Карл Вюртембергский… да-да – наш Карл будто бы является contraire.

— Прости? – не понял Костя, — что значит… противоположный?

— Или же зеленый. На модном арго французской аристократии — le vert. В не таком и далеком прошлом во Франции зеленые одежды считались чисто женской привилегией, а также привилегией тех, кто желал быть похожим на них.

— Ты сейчас говоришь о том, что Карл… что муж моей сестры – мужеложец? – медленно встал Костя, — я правильно понял? И эти слухи распускает Мэри?

— Нет, не она, но ты теперь знаешь. Насколько это правда, сказать не могу – слухи могут и лгать, а еще все мы склонны меняться со временем и под давлением обстоятельств. Я просто не принимаю все это во внимание, будь готов и ты «не принять». Зачем это Мэри и почему вдруг сейчас? Этот вопрос я ей уже задал, дождемся ответа. Просто будь готов к тому, что это может оказаться правдой. Не желаешь ли вернуться к пушкам?

— Я не желаю в это верить, — мотнул головой Костя.

— Как и я, — согласился друг, — а там… время покажет.

— Или объяснит отец… нет – невозможно, — улыбался Костя, — подобное просто невозможно, он бы не позволил. А Мэри давно уже следовало вымыть рот с мылом.

— Лучше розгами по рукам – так меня наказывали за огрехи в правописании. Оставим эту тему, давай лучше закажем чаю…

Костя ложился спать, будучи спокойным. Вся эта ерунда яйца выеденного не стоила. Чтобы укрепиться в этой мысли, он вспоминал Ольгу и Карла – в Петергофе, а потом и в Штутгарте. За праздничным столом, на прогулке, на пикнике. И вдруг озарило…

Он сел в постели, опустил ноги на пол и потерянно уставился куда-то перед собой, опираясь руками о край кровати. Перед глазами побелело и он прикрыл их, опять падая на подушку. Надо же — все сложилось. Так ладно, просто идеально… Вот и оно – зачем мужу Таис такой брак. То, что являлось чужой тайной, о чем она не имела права и не хотела ему говорить. Причина, по которой Ольга вышла замуж за Карла, раз уж не судьба – за Барятинского Сашу. Там договор и не более… партнерство. Что изменилось оттого, что он теперь знает? Будто бы ничего и все же…

Почти всю ночь он размышлял о последствиях этой новости для русского Двора, буде это правда. И о том, что отец обязательно знал… и что это невольно пачкает их, а уж Оленьку! Впрочем, как и вызывающее поведение Мэри, которое допускает отец. И чего тогда вообще стоит… куда катится престиж имени... рода Романовых?

На следующий день он принялся искать дом. Или комнаты, которые можно снимать, но лучше бы все-таки дом. Решение было им принято и уже не зависело от согласия или несогласия Таис. Он решил окончательно и решение это не подлежало сомнению. Ничьему.

Сейчас он не просто понимал методы кавказцев, но и собирался применить их. Женщина – существо донельзя строптивое, а его Таис в особенности. А значит… мешок на голову и на коня ее. Выражение образное, но смысл будущих его действий рисующее верно. Выяснять отношения и разбираться между собой можно будет и потом.

Тот вечер хорошо встряхнул его. Сложные чувства… плохо ли, хорошо – непонятно. Казалось, в таком состоянии он и проживет все то время, что отвел их разлуке — будто готовясь к скачке. Собранность, целеустремленность, напряжение воли и… конь под тобой — вибрирует мышцами и кожей, дышит. И ты в том же состоянии – на старте. На пике готовности.

Ему так казалось, но…

Пришло извещение из Императорского банка, в котором указывалась сумма, которую он имел право получить наличностью или расплачиваясь векселями. И сумма эта была меньше ожидаемой ровно на два миллиона. Костя надолго замер, рассматривая бумаги и соображая…

Если бы не эта разница – ровная, чистая, нули… возможно, он еще строил бы какие-то предположения. Но ему обещано было столько-то… а здесь ровно на два меньше?

Нет… можно предположить, что внезапно эти деньги понадобились отцу — неотложным порядком. Да только характер их переписки и то, как честно, до серебряного рубля расписал он свои прожекты императору и тот одобрил их… Сам тон их переписки, то, что им подразумевалось – чистое доверие, полная открытость! И после такого – безо всякого предупреждения и объяснений?..

Нужно было ехать в Петербург. Ехать самому и срочно. А там что – война? И пускай! Он готов был.

Из приятного – там он может увидеться со Шкурятиным. По нему Костя скучал. Возможно потому, что с Ахтырцевым не сдружились, да оно и к лучшему — с друга не спросишь, как с подчиненного. А личного помощника и службиста лучше вряд ли найдется. Максимилиан друг, но о Таис с ним не поговорить, как и с Сергеем Загорянским. Вот и вышло – Шкурятин ему ближе всех и дальше тоже… кажется, на Урале? Но в столице бывает, сам писал об этом.

Что сделает первым числом, прибыв в Петербург, Костя даже не представлял себе, да пока особо об этом и не задумывался. К отцу – само собой, а дальше видно будет. Но перекраивать свои планы с учетом недостатка денег он не собирался ни в коем разе. Просто знал, был уверен – без них не вернется. Как это случится, какой ценой, какими методами – не так важно. Просто случится.

Как и относительно Таис, здесь также решение было им уже принято и также оно не подлежало сомнению. Ничьему.