Глава 30

Проще всего оказалось писать к маменьке и отцу Иоанну. Чуть сложнее – к Ольге. Здесь выражения нужно было подбирать осторожно, без ссылок на Вундерлиха и взывая исключительно к логике. Мадам Нессельроде также была женщиной чрезвычайно умной, и я голову сломала, подбирая убедительные аргументы в пользу дела и до мелочи выверяя каждое слово и даже сам тон послания.

Но труднее всего дался мне Севастополь.

Эпидемии тема медицинская, но и не только — эти катастрофы не просто уносили миллионы жизней в разных государствах, но и задавали им порой новые векторы развития. Чума, холера, тиф… причины возникновения и реальные способы ограничить их распространение, кроме как изолировать зараженное место, на этот момент не были известны.

Поэтому и обязательный карантин – больная тема для севастопольцев.

Город столкнулся с этим в 1828, на два года превратившись в настоящий концлагерь. И устроили его не оккупанты, а свои же русские чиновники, почуяв запах наживы. История страшная, не имеющая ничего общего с человечностью. Здесь о беспредельной жестокости и полном отсутствии гуманности, потому что ничто не может служить оправданием настоящему зверству.

На восточном берегу Ахтиарской бухты располагалась Карантинная служба порта Севастополь. Дело нужное – выдержав на карантине приходящие в порт суда, так предотвращали распространение инфекционных заболеваний. В это время шла русско-турецкая война, поэтому карантин ввели заранее, как временную профилактическую меру. Может просто совпало — первый случай якобы чумы диагностировали ошибочно, но карантин усилили, полностью блокировав город.

Теперь крестьяне не могли доставить в город муку, хлеб, молоко, яйца, мясо – их повозки разворачивали на карантинных заставах. В городе людям стали предлагать мясо с червями и сухари с плесенью – дешевыми гнилыми продуктами город теперь снабжали флотские интенданты. Чумы так и не случилось – свирепствовали голод, болезни желудка и кишечника. Но чиновники уже почуяли запах денег – на борьбу с болезнью из Санкт-Петербурга шли большие средства и прекращать «эпидемию» им стало просто невыгодно. А чтобы больные не переводились, врачи придумали закаливающие морские купания, начав их поздней осенью и продолжив зимой. Причем в воду загоняли всех поголовно. Заболевших после этого – в грязные и сырые бараки на Павловском мыске, где они быстро отходили в мир иной, поскольку никакого ухода за больными там не было. Больных и умерших от любых недугов при содействии врачей сразу объявляли чумными. Столичные проверки местные власти умело обошли, деньги рекой текли в карманы чиновников и «медиков».

Понятно — истерзанный народ, годами запертый в городе, а потом и в домах без права выхода из них… вынужденный питаться всякой дрянью и подвергающийся издевательствам и физическому насилию, наливался злобой.

«Не приведи Бог видеть русский бунт — бессмысленный и беспощадный». Эта фраза родилась у Пушкина на год позже в связи с питерским холерным погромом, а в Севастополе грянуло в 1830.

Понадобился всего-то небольшой пинок – один из матросов не отдал приболевших простудой и уже выздоравливающих жену и дочь, которых собрались волочить в смертные бараки. Доведенный до крайности мужчина отстреливался от мучителей. Приказом губернатора Николая Столыпина был расстрелян за это возле своего же дома, после чего на колокольне Адмиралтейского собора ударили в набат. К горожанам присоединились флотские экипажи. Толпа растерзала самого Столыпина, чиновников, врачей — кого сумели поймать… Бунт сам собой прекратился, когда карантин был снят, вместе с ним прекратилась и «чума».

Как и следовало ожидать, жестоко наказаны были бунтовщики, но не виновники возникшей ситуации. Император опасался, что восстание охватит весь Крым и спешил ликвидировать очаг недовольства.

«Уважаемый Владимир Алексеевич, доброго вам здоровья…» — вывела я и отложила перо, сдавив ладонями виски. Веры в успех не было. Вот ни капельки.

История севастопольского бунта вспомнилась очень кстати – наглядный пример того, что в стране с негласного позволения царил и сейчас царит, уверена, чиновничий произвол. Народ для них – быдло, причем бессловесное. Посмели иметь свое мнение, а не дай Бог еще и отстаивать его? Сразу расстрел, палки до смерти, каторга, арестантские роты. А вот бы так же – перед своим домом показательно расстреляли или забили палками действительно виновных в тысячах смертей? Русский народ умеет быть благодарным и любить умеет – низы боготворили бы своего царя. Верхи, на коих держится царская власть — сильно вряд ли.

Я судила с позиции низов — так же пошла бы рвать, но власть всегда держали только силой, во все времена.

В том числе и в позднем Союзе: расстрел войсками взбунтовавшихся студентов-целинников в Темиртау, устроивших забастовку рабочих в Новочеркасске… Уже в наше время был расстрелян Белый дом. Сила, жестокость, неспособность или нежелание решить вопросы миром и справедливостью – все это никуда не делось. Тогда откуда эти надежды — что мои письма на что-то повлияют, что хоть кто-то к ним прислушается?

Разве что маменька Елизавета Якобовна…

Я судила с позиции справедливости, но кто сказал, что это она правит миром?

И Николая мне судить трудно, несмотря на все его ошибки, именно потому, что это были ошибки, а не злостные намерения. Да, севастопольские бунтовщики были наказаны несправедливо, но во время питерского холерного бунта открытая повозка с императором остановилась в гуще возбужденной толпы на Сенной площади. Николай встал в коляске и обратился к людям: «Вчера были учинены здесь злодейства, общий порядок был нарушен. Я пришёл просить милосердия Божия за ваши грехи; молитесь Ему о прощении; вы Его жестоко оскорбили. Русские ли вы? Вы подражаете французам и полякам. Вы забыли ваш долг покорности мне, я сумею привести вас к порядку и наказать виновных. За ваше поведение в ответе перед Богом — я!»

После этих слов император будто бы вышел из коляски, поцеловал ближайшего старика из толпы, что вызвало всеобщее умиление и слезы и… удалился в Петергоф. А на следующий день на Питер обрушился ливень, «смывший» холеру.

Наш народ умеет довольствоваться малой толикой справедливости и человеческого отношения к себе, а с другой стороны… в семнадцатом у Николая II не хватило ни характера, ни решимости, ни жестокости и что в результате?

Тяжело вздохнув, я заправила выбившуюся из узла прядь за ухо и макнула перо в чернила… Сделаю, что смогу.

К полудню письма были готовы. В том, что отправлялось в Севастополь, кроме рекомендаций по чистоте воды и санитарным нормам, были еще и советы против обезвоживания, если болезнь все же случится и противодиарейные рецепты от Даши. Десяток горошин черного перца на ночь, не жуя… чайную ложку сухого чая прожевать… горсть сушеной черники – туда же. Детям отвар той же черники и риса. Кто знает, есть там грамотные травницы или все те же штаб-лекари, что и семнадцать лет назад? Даша знала еще много чего, но там требовалось четко соблюдать пропорции в приготовлении, да и… нужен был индивидуальный подход к пациенту.

И главное…

Я аргументировала доводами разума и пониманием психологии толпы – людям обязательно следует объяснить действия, предпринимаемые властями по поводу эпидемии. Они – власти, настолько привыкли врать или замалчивать, не считаясь с низами, что безусловной веры им просто нет. Во всяком их слове и действии люди всегда ищут злой умысел, и не только потому, что хорошего редко ждешь.

Недоверие это психологически обосновано даже в то, мое время, потому что верхи то ли считают ниже своего достоинства объяснить людям свою правду, то ли правда эта необъяснима в принципе и правдой, как таковой не является.

Коляска Отто остановилась напротив нашего участка ровно в полдень.

Наемный экипаж, судя по всему. Простой донельзя и с громадным чемоданом, привязанным к задку. Здесь все пользовались такими – одежда стоит дорого и глажка ее та еще проблема. Спалить угольным утюгом воротничок мужской рубашки или легкие кружева – как нечего делать.

Чемодан Отто был обтянут шоколадного цвета кожей. На уголках фигурные металлические накладки.

— Прошу вас, — вручила я ему пачку писем, — здесь всё. Адреса указаны. Если желаете ознакомиться, вот этот пакет…

— Этого не требуется. Я подожду, скрепите его своей печатью, фрау Таис, — показательно убрал мужчина руки за спину.

Кивнув, я вернулась в свою комнату. Сургуч уже слегка застыл и пришлось опять греть его над пламенем свечи, помешивая деревянной палочкой. Штука опасная, кстати – мог и воспламениться. Прогревать его следовало, медленно и равномерно двигая емкость над свечой. Вылив коричневую массу из носика сургучницы на конверт, я чуть подождала и приложила печать с гербом рода Гогенлоэ-Ингельфинген.

Отто сегодня был в серой дорожной паре, начищенные туфли сверкали, аккуратно уложенные волосы и вежливое выражение лица никак не выдавали в нем злостного шалопая и нарушителя общественного порядка. В прошлом, впрочем. Он же встал на путь исправления?

Мы прощались после последних моих инструкций. Его жест – опять протянутая ко мне рука, застал врасплох. Чуть помедлив, я подала-таки свою для поцелуя, осторожно заметив:

— Хотелось бы ясности и покоя по этому поводу. Ваш приезд, как знак особого внимания и поцелуи руки, что вовсе необязательно… они ведь невинны, это простое любопытство и просто вежливость? Если с вашей стороны имеет место мужской интерес, герр Бисмарк… знайте, что я не смогу на него ответить. Тогда знакомство наше прямо сейчас будет прекращено и без обид пожалуйста, — взмахнув рукой, остановила я его: — В первую очередь я экономлю ваше время и усилия.

— Где в вас трепетная романтичность, присущая женщинам, фрау Таис? – кривовато усмехнулся мужчина, отводя взгляд: — Я услышал вас и не желаю прекращать наше знакомство. За сим позвольте откланяться. Отчет пришлю на этот адрес, — слегка поклонившись, отступил он к карете и шагнув на подножку, забрался в нее.

— О-отчет?

— Как непосредственному начальству, фрау Гогенлоэ-Ингельфинген. Разве забыли — только вчера я был завербован вами для чрезвычайно важной миссии.

— Шутить изволите, – улыбнулась я растерянно.

— Отчего же… Прощайте?

Я помахала ему ладошкой, щурясь на солнце. Стояла и ждала, когда прикроет дверцу и экипаж тронется, чтобы уйти и переодеться наконец, избавившись от корсета и перчаток. А еще убрать волосы с ушей наверх – становилось жарко. Но он все медлил, глядя на меня.

— Что-то еще хотите добавить? – подняла я бровь.

— А вы — ничего не хотите передать своему мужу, фрау Таис? Хотя бы на словах — о себе и сыне. Я вскоре с ним увижусь.

Я растерялась, наверное. Не вытаращилась на него — нет, но взгляд отвела, раздумывая.

— Не делайте усилий, не стоит. Пошел! – скомандовал мужчина кучеру.

Я шагнула вбок и еще раз потерянно взмахнула рукой вдогонку карете. Твою жжж… передать что-то Фредерику. А что — я должна была?

Странно, но муками совести по этому поводу я не страдала. Жалела правда, что не сообразила сочинить хотя бы короткую записку, но не так, чтобы очень. А вот об Отто думала потом много. Он понравился мне, хотя и не взволновал. Сразу после его отъезда я чувствовала себя странно, будто вокруг вдруг образовалась пустота, ранее заполненная чем-то интересным и приятным.

Я пошаталась тогда по двору, сорвала пару цветочков, что-то еще сделала… состояние это быстро прошло, а со временем и забылось.

Речь не шла о влюбленности, тут скорее сожаление…

Хотелось бы узнать его лучше, говорить с ним, делиться мыслями – он был интересен мне, как личность. Когда-нибудь, лет через десять и в этом же возрасте таким же блестящим, слегка нагловатым и бесконечно уверенным в себе обязательно станет и Костя. Будет одним только взглядом покорять девиц и дам, научится свободно флиртовать и рискованно шутить, вгоняя в розовый цвет и растерянность. Будет влюблять в себя по одному только своему желанию, брать потом, как завоеватель. Может я даже увижу его таким — со стороны. Полюбуюсь, вспомню…

Первый отчет Отто я получила уже через три дня, и он касался отправки писем. Следующий только через две недели и это была статья в одном из медицинских вестников – первое заявление о работе, которой отныне всецело посвящал себя университет Тюбингена, вернее его медицинская кафедра. Еще не было отзывов и критических статей в ответ на просто словосочетание «клеточная структура». А должны бы сразу кипятком начать писать – как так, кто посмел? Так и случилось чуть позже – казалось, что весь медицинский мир взорвало, подбросило и перемешало… Я регулярно получала все издания, которых коснулись эти дебаты. Они продолжали приходить даже в августе, когда Бисмарку должно было быть вообще не до всего этого – он уже женился. И руководил своими поместьями — как и гарантировал мне, в этом году сельскохозяйственные культуры дали замечательный урожай.

Я зачитывала все медицинские публикации до дыр, кипела внутри, материлась, мысленно доказывала и спорила, кидалась писать и давать советы, рвалась помогать… но пометавшись так, разумно остывала потом — Вундерлих отлично справлялся и сам. Уверенность, снисходительная ирония… казалось, он просто пережидал весь этот псевдонаучный кавардак. Из чего я заключила, что нужные и гарантированно доказуемые результаты были им достигнуты. Может и правда — его всего лишь следовало слегка поторопить.

Дальше пойдет работа исходя из предыдущего – будет доказана теория возникновения болезней из-за воздействия на наши клетки клеточных же вредоносных микроорганизмов, поднимут надеюсь вопрос санитарии. Следующим этапом вероятно пойдут меры борьбы с возбудителями болезней и дело дойдет до пенициллина? Состоится его испытание, что станет равно спасению… так это воспринимается уже сейчас – вон Ольга предложила сразу использовать его на детях. Но вот очистка его и таблетирование могут занять годы и годы. Хотя координаты химика фон Фелинга я профессору дала – как-нибудь между собой разберутся.

Из России ответов пока не было, но мне написал Базаров.

Только получив мое письмо, Ольга сразу отбыла в Санкт-Петербург вместе с Анной Окуловой — будто бы погостить. Может просто совпало с ее планами, но хотелось верить, что не только. В прошлой жизни первый раз она вырвалась в Россию только на похороны отца… кажется. Я уже точно не помнила. Отец Иоанн убыл вместе с ними, как духовник и ничего конкретно мне не обещал, но уже сам факт… так же? На него я надеялась больше всех, только с ним и была максимально открыта и откровенна в своем письме.

В начале июля исполнился год с тех пор, как я начала новую жизнь в теле Таисии Шонуровой.

Димке как раз исполнилось три месяца, и он уже уверенно держал головку, лежа на животике и опираясь на локотки. Уже умел концентрировать внимание на отдельном предмете или чьем-то лице, рассматривая их. Тянулся к погремушке, тащил ее в рот. Трогательно гулил, пуская бульбы – нараспев произносил гласные звуки и сам с интересом к ним прислушивался. Он обожал мой голос, особенно когда я пела для него – замирал и таращился в никуда, будто весь превращаясь в слух. Встречал меня каждый раз с улыбкой, тянул ручки, стучал ножками…

Наблюдать сюрпризы от него почти каждый день было подобно чуду или природному таинству. Я смотрела его, как увлекательное кино, боясь пропустить что-то новенькое и особо важное – жест, звук, новое умение.

Новости о продвижении холеры в России доходили в Вюртемберг с большим опозданием. Я только знала, что ею уже охвачено пять губерний... шесть... восемь. Насколько это отвечало по времени тем, настоящим данным, судить не могла – толком и здешней-то обстановкой не владела, не то, что… Крым, Керчь? Неизвестно. Я старалась не думать об этом, не вникать, и уж тем более не представлять себе разных страхов.

И у меня получалось.

Может потому, что не медик? И не знала, что именно положено представлять в таких случаях. Знала бы — сошла с ума, наверное. Или не сошла. Психика похоже опять подняла ментальную завесу, не пуская в себя чужие беды. Но сейчас этому хоть оправдание было – все во мне сосредоточилось на ребенке, признав его крохотным центром своей вселенной. От остального я внутренне отгородилась, раз уж влиять неспособна и постаралась максимально занять себя, отвлекаясь.

К этому времени с Димкой в слинге я обошла все окрестности. Побывала и в месте излива водопада, и на развалинах крепости, принадлежавшей когда-то герцогам Урах.

Оставив сына на Дашу, разок полежала в воде купальни, оказавшейся горячеватой для меня. Ванны полагалось принимать в рубашке. Привыкнув со временем к температуре и млея в проточной воде, я вспоминала Отто и мой спич на королевском обеде о блестящих возможностях для королевства при условии развития курортов. А потом этот его прогноз — на тему скорого экономического кризиса. Какой уж тут…

Даша парила свои косточки в минеральных водах регулярно – пару раз в неделю.

Я даже побродила по краешку Шварцвальда, лично удостоверившись в том, что о нем говорили. Действительно – солнце почти не проникало к подножию деревьев. Камни, часто разбросанные по лесному склону, полностью покрывал яркий зеленый мох, земля сочилась влагой. Папоротники росли так пышно, что скрыли меня до пояса. Грибов я не нашла, далеко в лес заходить не рискнула – слишком отвечало его настроение сказочному, а в начальном варианте «Красной шапочки» был не просто серый волк, а волк-оборотень. И кто его знает, насколько вымыслом было существование этого вида? Слишком часто его вспоминали здесь, почему-то не хотели забывать даже в мое время.

Вскоре после отъезда Отто пришла весточка от мужа – короткое письмо о том, что он благополучен – служит, здоров, в Штутгарте появится скорее всего только к началу осени. Я быстренько написала ответ, выложив свои новости и попросив его быть максимально осторожным – во всех отношениях.

Кроме письма, он прислал в подарок две книги: том сочинений Фридриха Великого с историческими записками и комедию Генриха фон Клейста «Разбитый кувшин» — вещь далеко не новую, но ярко характеризующую это время. Время мистических погружений, восторженного романтизма, либеральных надежд… оно пока еще не сменилось временем политических и социальных потрясений. Европа доживала последние безмятежные месяцы перед внезапным ошеломлением и дестабилизацией 48 года – вспышкой холеры, промышленным кризисом (я верила Отто) и революциями.

И об этом тоже я старалась не задумываться слишком глубоко. А иначе становилось не просто жаль неомраченности и почти идилличности стремительно уходящего времени... это бы ладно! Хуже другое – мой отпуск подходил к концу, на дворе стоял август, а я не представляла себе, что делать дальше.

Россию будет трепать еще не один год и сюда тоже дойдет – раскатывать губу на то, что получится тихо отсидеться в Штутгарте, не стоило.

Разумных мыслей было ноль – тот случай, когда чувствуешь себя слабой и неуверенной. Разобранное состояние. И оно все усугублялось по мере того, как приближалось время принятия решений. Я назначила его на сентябрь и мне нельзя было расклеиваться и сомневаться в себе. А уж мечтать, что кто-то придет и возьмет на себя труд принять решение за меня — глупо по определению.