Глава 35

С тех пор в Петергоф Константин был еще пару раз короткими наездами, перебравшись из Инженерного замка в свои покои в Зимнем – Ломновский рад был гостям всегда, но чрезмерно злоупотреблять его гостеприимством не хотелось.

Уборка в Зимнем дворце еще продолжалась, но они с Ахтырцевым почти там и не бывали, разве что возвращались, чтобы переночевать. Еще завтракали, но очень просто — кормились из котла прислуги. Как правило, это была каша молочная или рассыпчатая с соленьями, да еще специально для Его высочества варили кофе. Обед и ужин перехватывали где-нибудь в городе или же в гостях – смотря, где находились.

Костя увиделся и поговорил со всеми, с кем планировал, кроме разве Шкурятина — тот продолжал оставаться на Урале.

Морское министерство тем временем подвергалось проверке, причем проводилась она с участием жандармского управления – в каждом кабинете днями стоял, меняясь время от времени, часовой в мундире светло-синего сукна, дабы исключить «потерю» важных документов.

Меншиков зачем-то продолжал посещать службу. Выдерживая строевую осанку и невозмутимое выражение лица, все еще продолжал начальствовать над флотом.

Между делами, которые был занят все это время Костя, о продвижении проверки ему докладывал тот самый капитан 1 ранга Баташев – доверенное лицо Орлова.

Костя сам не понимал, как относится к этому человеку. По сути, тот не просто служил в Морском министерстве, но пользовался доверием к нему начальства в своих, шпионских целях. Приплачивал ему Орлов за соглядатайство или же он сам предложил свои услуги шефу жандармов, усмотрев нарушение в работе министерства, большой разницы не было. Не брезгливость – отнюдь! Но осторожно-отстраненное, пускай и предельно вежливое отношение к этому человеку Костя побороть в себе не мог.

Время шло, а проверка все продолжалась. Причины тому были и разные, но основная – служащие министерства никак не помогали расследованию, всячески ставя палки в колеса. Костя не понимал этого – все равно всё придет к логическому завершению, и рано или поздно все виновные будут наказаны, так к чему длить агонию? Это ведь должно невозможно изматывать, истрепывая нервы.

— А как именно будут наказаны виновные, когда преступность сделанных ими нарушений будет доказана? – поинтересовался как-то Ахтырцев.

Чуть позже… копаясь в причинах случившегося и погибая от чувства вины, Константин пришел к выводу, что возможно тогда-то и… с этих слов все и началось. Или же они стали просто толчком к размышлениям и выводам, к которым он и сам пришел бы чуть позже. Но именно этот вопрос заставил его задуматься и не в связи отдельным случаем, но глобально.

Пару вечеров он провел, чиркая черновики, комкая их и швыряя в мусорную корзину. К третьему дню что-то стало вырисовываться… Великий князь старался сохранять холодную голову, обдумывая все аспекты и последствия нового императорского указа о наказании за хищения. Не особо веря в то, что он будет немедленно принят, но все более проникаясь стремлением убедить отца в необходимости предлагаемых здесь мер.

Потом он и это вспомнил – оставленные в корзине черновики, доступные к прочтению кому угодно.

По сути, писал-то он приблизительную заготовку, даже не заморачиваясь оформлением текста высочайшей «шапкой», как то: «Божию поспешествующею милостью, мы — Николай Первый, император и самодержец всероссийский, Московский, Киевский, Новгородский царь, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский… — далее следовало длинное перечисление титулов и заканчивалась все так — Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель, Наследник Норвежский, Герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский. И прочая, и прочая, и прочая».

Нет… держа в уме каждое слово титулования Российского императора, оформить должным образом будущий указ ему и в голову не приходило. Понимал, что за каждое слово здесь придется сражаться, но остановиться уже просто не мог, стилем и слогом не заботясь, но сотни раз прогоняя в уме справедливость соответствия наказания к содеянному. Сдерживал себя, стараясь быть предельно милостивым – по отцу, который за все годы своего правления казнил лишь пятерых зачинщиков Сенатского восстания.

«…если краденное составит общим числом до пятидесяти тысяч рублей серебром, виновный устраняется с занимаемой должности без права впредь занимать любую из оных в пределах Российской империи. Украденное должно быть взыскано с виноватого и возвращено державе. В случае, если деньги уже растрачены, взыскивать следует конфискуемым имуществом. В случае недостаточности оного, изымать недостающее от ближайших родственников до тех пор, пока краденное не будет полностью возмещено.

… если краденое составит общим числом от пятидесяти до ста тысяч рублей серебром…

… от ста тысяч до трехсот…

… от трехсот до пятисот…

С каждым рангом наказание ужесточалось вплоть до долгосрочной ссылки в имения. Либо, в случае если их нет, в монастыри для покаяния в роли трудников.

Попавшихся на хищении от полумиллиона и более лишались дворянской чести, а ближние родственники их не могли впредь занимать государственные должности, как представители рода, опороченного тяжким преступлением против державы.

В случае войны или эпидемии, обстановка при которой приравнивалась к военной, наказание ужесточалось на ранг.

— Позвольте, Константин Николаевич… — волновался Ахтырцев, — но вот, к примеру, Пестель Владимир Иванович! Невзирая на государственное преступление, свершенное братом Павлом, весь отдается честному служению Отечеству.

— Полагаете, непременно следует учитывать имеющиеся заслуги? – закусил Костя кончик ручки.

— Но, начиная карьеру, Владимир Иванович еще не имел их и более того – числился в списках Южного Общества. Единственное, что прощало его, это то, что на Сенатской он стоял не по ту, а по эту сторону… Государь учел это и миловал его.

— Тогда это еще было возможно. И простительно государю, — отрезал Костя, — но то время прошло. Правит, к глубочайшему моему сожалению, не милость и любовь, Виктор Арсеньевич – правит страх. Прискорбно, но это так. Милостивые правители плохо окончили… но дело даже не в них – свято место пусто не бывает. Дело в том, к чему привели их милости, а это смуты, безвластие и беспредел, порожденные безнаказанностью возомнивших себя имеющими право.

— Плохо заканчивали, говорите… – акцентировал Ахтырцев.

— Опасно сейчас только промедление. Своим бездействием отец дал нам вырасти в ощущении безопасности – безусловно. Но это только потому, что мы – правящая семья, безопасны для воров всех мастей. Отчего же и не потерпеть нас? – усмехнулся Костя.

А дальше он сделал еще одну ошибку – навестил в Морском министерстве Меншикова.

По докладу адъютанта и разрешению вошел в кабинет… все еще министра. И это не просто бесило. Было уже просто смешно! Следовало завершать всю эту историю. Собственно, за этим он и был здесь.

— Чем обязан вашему визиту, господин контр-адмирал? – сухо поинтересовался Меншиков.

— Прошу вас ознакомиться с прожектом императорского указа. В случае, если вы и ваши подчиненные перестанете препятствовать расследованию, под его юрисдикцию попасть не успеете. Всего лишь – признание своей вины и возвращение украденной суммы, господин Меншиков. Всего лишь – длительная ссылка в собственное имение. В противном случае, когда все это затянется еще более…

—Это никогда не будет подписано государем, — вернул ему бумагу министр, бегло ознакомившись с содержимым.

— Я все сделаю… костьми лягу! Но он подпишетэто , — сгреб Костя лист со стола и, зыркнув на жандарма, застывшего в углу кабинета по стойке «смирно», немедленно удалился.

Яд подсыпали в кофе. Предназначался он Константину, но выпил его Ахтырцев. Или же травили обоих – вторая чашка осталась на столе нетронутой, но потом ее кто-то убрал и доподлинно узнать уже было нельзя.

Адъютант тогда спешно завтракал, а Косте было не до еды — он читал письмо, где отец сообщал, что в Петергофе сейчас Оленька. Писал, что она и Окулова только что прибыли из Вюртемберга с важными вестями и немедленно вызывал его к себе. Он и сам, безо всякого приказа помчался бы… так и сделал, но уже на выезде из Петербурга Ахтырцеву вдруг стало плохо.

В ближайшей больнице они почти сутки потом медленно умирали вдвоем – лейтенант Ахтырцев и Костя рядом с ним. Что-то пропадало и рушилось в нем, уходило безвозвратно, оставляя Великому князю только Великую ненависть. Вначале было еще неверие, когда он требовал сделать все, чтобы спасти… Потом ужас, сожаление, чувство вины – глубочайшее, когда хотелось рвать на себе волосы и орать дурниной, круша все вокруг. Но ненависть все же преобладала, давая силы и заставляя держаться — она придавала будущему смысл, благодаря ей он видел ближайшую перспективу. Знал уже, что сделает сразу после того…

А пока держал друга за руку, вытирал ему пот и убирал следы рвоты, не подпуская никого… Слишком поздно – сказали ему. Слишком силен яд, уже «полностью потребленный организмом». Рвоту вызывать не было смысла, она и так истязала собою несчастного. И самое страшное…

Самое страшное, что Ахтырцев продолжал пребывать в полном сознании, страдая от немыслимых болей и потихоньку… чернел. Он понимал, что с ним происходит и знал, что исход один. Сумел еще исповедаться и принял причастие, которое сразу и изверг из себя.

— Суть обряда свершилась, Господь с вами, — успокоил его священник, — он ждет вас, как невинного мученика.

— Я виноват… — рвался вставать юноша.

— Господь отпустил вам всякую вину, — кивал священник.

— Она жена мне, жена… — шептал Ахтырцев, корчась от боли.

У Кости волосы стояли дыбом. Он уже плохо соображал – разум не справлялся, пребывая в каком-то тумане. Весь огромный мир сузился до умирающего в муках человека, которому он смывал смертный пот с лица и все повторял… клялся бессмертной душой, что не оставит своей помощью его Наденьку. И отомстит за него, отомстит страшно… хотя куда уж страшнее того, что здесь и сейчас происходило. А значит – зеркально отомстит, чтобы один в один!

История капитан-лейтенанта Казарского, отравленного в Николаеве, повторялась.

Когда тяжелая агония завершилась мертвым покоем, Костя отпустил тело друга, которое обнимал и удерживал. Посидел еще здесь же, у кровати, глядя, как тому складывают на груди и стягивают бинтом кисти рук. Как прикрывают веки незрячих глаз.

И тогда что-то вдруг натянулось в нем до предела, напряглось внутри… и Константин закричал, хватаясь за голову – страшно, хрипло, отчаянно! Не сдержался… может и к лучшему – подумалось потом, а иначе ушел бы следом. Чувство – на краю стоял…

Ему дали что-то выпить… молоко. И он пил его, не отрывая взгляда от потемневшего и будто даже обвалившегося куда-то внутрь лица Ахтырцева, пока его не накрыли простыней.

Глубоко вздохнул и только после этого взглянул вокруг, чувствуя, что нужно прилечь хоть ненадолго. Велел кому-то рядом:

— Готовьте к погребению, чтобы все чином… к Тихвинской обители повезем. И Орлова ко мне — шеф жандармов… немедленно. Будите сразу, — и прилег бы прямо здесь, на пол, но ему помогли, подхватив под руки и увели куда-то, уложив там. Умывали лицо, отмывали руки. Смердело дешевым мылом и раствором хлорной извести. А дальше и обоняние отказало – он глубоко уснул.

Сразу по прибытию Орлова будить его не стали. Проснувшись, он обнаружил за окном не день, а тусклые сумерки – в права уже вступила белая ночь. Орлов сидел рядом в кресле и спал, похрапывая.

Какое-то время Костя просто лежал, глядя в потолок. Вспоминая и осознавая… Странно, но помнился сон – морская схватка легендарного «Меркурия» с двумя турецкими бригами. Казарцев на мостике… почему-то уже в флигель-адъютантских аксельбантах. Возможно, будучи ребенком, он даже видел его во дворце подле отца, но не запомнил – одного из обличенных безусловным доверием молодых людей в морской форме.

— Алексей Федорович, прошу прощения, — тихо позвал он и, не дождавшись ответа, коснулся рукава Орлова.

— Да! Да, Ваше высочество, по вашему повелению… — выпрямился тот в кресле.

— Просьбе, Алексей Федорович — повелевать вами я прав не имею. Поэтому прошу вас о содействии, — мучительно потер Костя лоб, — да… первое – нужно выяснить каким ядом отравлен мой адъютант… вы же понимаете? Я не пил кофе только потому, что был увлечен письмом, стало быть, имеет место покушение на меня лично. Мне нужно название и сам яд, его количество, достаточное для того, чтобы умертвить взрослого человека, мужчину… возможно — Меншикова.

— Позвольте, Ваше высочество, — остановил его Орлов, — но отравитель не он, отравителя сейчас ищут.

— Так ищите, — безразлично пожал плечами Костя, — меня больше интересует тот, кто его послал.

— Но не обязательно это Меншиков. Вы в любом случае возьмете грех на душу, но он возрастет до небес, если министр невиновен.

— Согласен. Если невиновен, укажет на виновного. Не пожелает этого сделать – стало быть вина на нем. Это все. К утру жду вас. Императору желательно не докладывать как можно дольше, меня это в любом случае не остановит, но обозлит чрезвычайно.

— Слушаюсь, Ваше высочество! – поднялся с кресла Орлов и направился к двери.

— Постойте! – шагнул за ним Константин, — вы и в самом деле… согласны и станете помогать мне? Почему, Алексей Федорович?

— Ясно вижу вас следующим императором, Ваше высочество, — просто ответил тот.

— Даже если… — медленно заговорил Константин, пристально глядя на него: — Даже если вы не умышляете против цесаревича… Александра Николаевича, и то — высказывание, предполагающее нарушение порядка престолонаследия, уже полагается преступлением.

— Безусловно. Если это не решение действующего и здравствующего императора. Но не будем об этом, вы правы. Разрешите действовать?

— Да, и... если знаете куда именно – проводите меня к Виктору Арсеньевичу, хочу помолиться возле него.

— Тело лейтенанта Ахтырцева в гробу на леднике. Вам не стоит смотреть на то, что с ним стало, Константин Николаевич – голова и лицо распухли до невозможности, почернели, как уголь. Руки… распухли, почернели аксельбанты, эполеты, всё почернело… когда стали класть в гроб, то волосы выпали на подушку, глазные яблоки лопнули, а ступни…

— Хватит! Вы правы... нельзя это видеть. Там уже не он, а душе его будет... обидно? — закусил губу Константин и напряженно добавил: — Никому нельзя, а потому гроб останется закрытым, кроме часовни, где на отпевании будем мы со священником и только.

— Как скажете, Ваше высочество. Название яда мне уже известно и это мышьяк. Достаточная порция будет у вас к утру.

— Благодарю вас, Алексей Федорович. Прошу вас… две порции тогда, если не затруднит.

На ледник Константин не пошел, до утра молился за душу усопшего в часовне, по обычаю устроенной при каждой больнице. Пару раз ему становилось дурно, приходилось прервать молитву и выйти на воздух… один раз жестоко рвало, но не черным.

— Вы касались яда, весь Виктор Арсеньевич был отравлен. Вам не следовало этого делать даже в перчатках, я ведь предупреждал и не единожды, — дрожащим голосом объяснял пожилой врач, — сейчас вам следует пить молоко, много молока.

— Так несите! – вспылил Константин, — почему оно еще не здесь?

В кабинет к Меншикову он вошел не с ноги, а подождав опять же разрешения.

Сразу присел в кресло для посетителей, попросив:

— Прикажите подать кофе, Александр Сергеевич.

Дождавшись кофе, подождал, когда адъютант выйдет. Велел удалиться жандарму и высыпал в чашку порцию яда. Уверившись, что министр видит это, заговорил ровным тоном. На эмоции уже не было сил:

— Мой отец единственный раз прибег к праву установить мерой наказания смертную казнь. И свершил ее. Даже пошел против правила – когда веревки Рылеева, Каховского и Муравьева-Апостола оборвались, их не помиловали, полагая это волей божией. Веревки просто заменили… их пришлось ждать. Агония Пестеля длилась полчаса, потому как он доставал носками ног досок пола – не рассчитали рост. Казнь, говорят, напоминала то ли страшный фарс, то ли изощренную пытку. Муравьеву-Апостолу будто бы приписывают слова: «Бедная Россия. И повесить-то порядочно у нас не умеют». Здесь я с ним полностью согласен – не умеют сволочи… и прибегну, пожалуй, к более надежному средству.

— К чему вы все это, Константин Николаевич? Не понимаю вас! — сорвался с места и заходил по кабинету Меншиков.

— Вас в любом случае казнят, господин Меншиков, за посягательство на жизнь члена императорской семьи и более того – второго в праве наследования. Сцепив зубы, отец терпит посягательства на державу, но не простит посягательства на семью. От яда погиб мой адъютант, но мы с вами оба знаем – целью отравителя был я, — ровно вещал Константин.

— Бога побойтесь, Ваше высочество! Что вы говорите? – схватился за сердце Меншиков, — я старик уже!

— Что не мешало вам, однако же, воровать.

— Да верну я все и немедля! И ссылка… также – как скажете. Но не нужны мне чужие грехи. Бога побойтесь!

— Бога побойтесь... — усмехнулся Константин, — я только что из самого ада. Либо яд пьете вы, спасая этим своих родных – заведомо участников заговора…

— Либо? – рухнул в кресло Меншиков, разрывая петли воротника на мундире.

— Даете мне имя того, кто истинно виновен. Кому вы рассказали об императорском указе? Простите, Александр Сергеевич… уточнюсь — его прожекте.

— Безо всякого дурного умысла случилось, — сцепив зубы, прошипел тот, сжимая теперь горстью мундир в области сердца.

— Само собой разумеется. Малой кровью обойдетесь — обещаю. Так кому же? – подался к нему Константин.

— Вольдемар Джесков, шляхтич-поляк. Служит при отделении канцелярии.

— Добро, — кивнул Константин, — побережем теперь мое время… и вы также заинтересованы – с часу на час о случившемся узнает император. Я как мог, оттягивал это, но – Орлов.

— Что еще вам нужно знать, Ваше высочество?

— Какое отношение Джесков имеет к Юлии Михайловне?

— Не лезьте в это, юноша, — проскрипел Меншиков.

— Благодарю за совет, но он опоздал. Не стань вы ломаться перед этим, чувствуя очевидно кого-то за собой, и всего этого не случилось бы. Так это Юлия Михайловна, не так ли?

— Ваше здоровье! – потянулся Меншиков к кофейной чашечке.

— Приятного вам, — кивнул Константин, усмехнувшись в сторону. Смотреть на это не мог… но чашка улетела в угол кабинета полной. Адмирала будто прорвало, хотя голос его дрожал:

— Не так она — там семья. Близкий друг Джескова некий Штиглиц… вы должны знать — банкиры, первая страховая российская компания, торговый дом… Имя их пользуется всемирной известностью, как и имя Ротшильда. С векселями Александра Штиглица — чистыми деньгами, можно объехать всю Европу, побывать в Америке и Азии. Он банкир графа Нессельроде, мой, графа Орлова… не нужно вам лезть в это, Ваше высочество – по-отечески не советую, — попытался Меншиков еще раз.

— Так, а Юлия Михайловна? – напомнил ему Великий князь.

— Далась вам!.. Дочь ее и Грейга замужем за Николаем Штиглицем, двоюродным братом Александра Людвиговича.

— Далась мне… Ведь это ее манера – травить, знаете ли. Или же ее подельников, о которых ей должно быть известно еще с тех времен. Меня пытались травить, как травили в свое время флигель-адъютанта Казарского, а возможно и императора Александра. Слухи знаете ходят о святом якобы старце, отмаливающем наши и свои грехи. И я вот тут подумал… а что — жену свою император уморил для пущей достоверности? Она ведь и двух дней его не пережила. Не сходится, — задумался Константин, вспоминая Корнилова.

Тот был уверен в неслучайности смерти императора после встречи с Грейгом, а он возражал, спорил. Сейчас уже не стал бы.

— Зачем вымне все это говорите и сейчас? К чему эти подробности? Меня ведь просто… уничтожат, как и вас, Ваше высочество, — обмяк в кресле Меншиков.

— Не спешите с очередным докладом к Джескову, может и обойдется. И не слишком расслабляйтесь после моего ухода, вам еще выполнять условия нашего уговора, — встал Константин, глядя на министра с сожалением.

— Что вы? – насторожился тот.

— Жаль… я надеялся — вами и обойдусь. Прощайте, господин Меншиков.

— Прощ… айте уже, — выдохнул тот с натугой.

Константин вышел из здания Главного Адмиралтейства, стараясь не вспоминать, как увидел здесь прошлый раз спешащего к нему навстречу Ахтырцева.

Запрокинул голову, уставившись в небо – широкое, ясное, пестрящее редкими облачками… оно плыло перед глазами, затянутыми соленой пеленой.

Не думать не получалось. Жалел сейчас о многом.

О том, что пригласил к себе Ахтырцева – само собой, но и не только. О том, что старался сохранить между собой и адъютантом какое-то расстояние, полагая это полезным для службы. О том, что были не на «ты» — будто ущемил его в этом перед остальными своими друзьями. Что ввязался во все это – жалел. Пропади бы оно пропадом!

Но теперь уже поздно.

И все осложнилось – графу Орлову доверять он больше не мог.