Глава 34

— Я решил, что эфир следует применять не столько для красот иллюминации, как для освещения построек и улиц — для начала. Дучиньский, помогавший устроить прошлым летом свадебные празднества, показал прием пользования устройством, но не смог пояснить его природу. Теория потребления эфира, как выяснилось, еще не разработана. Все это сложно для нас с тобой, да и не нужно — теперь этим занимаются физические лаборатории при Петербургском и Московском университетах, устроенные по моему приказанию в последние полгода.

— Мудрое решение. Но как это объясняет пожар в Кавалерском домике? – терпеливо выслушав отца, уточнил Костя.

Они решили прогуляться по Александрии вдвоем. На этот момент прошли уже мимо чугунного кружева Готического колодца, не соблазнившись скамейками его беседки и вошли под сень парковых деревьев, двигаясь вверх по склону в сторону Капеллы. Ранним утром эта часть Александрии была пуста, как и тогда… но предаваться ностальгическим мотивам было не ко времени, Косте нужны были ответы.

Император кивнул, понимая вопрос правильно.

— Хотелось скорее… может Дучиньский справился бы и сразу. Решили попробовать осветить Кавалерские домики, но пошло не так – что-то там связано с голыми воздушными проводами. Телеграфные смоляные кабели показались поляку не годными. Но не вышло с освещением с наскока, а жаль. Домики — нет, давно пора их снести, выстроив там корпус достойного вида. Только я полагал приступить к этому в очередь за Императорским конным двором… ты видел – деревянные конюшни снесены и Бенуа уже начал этой весной... В Петербургском университете проектом изучения эфира занимается некий Эмилий Ленц. За подробностями, если желаешь их, это уже к нему.

Костя задумчиво угукнул, вышагивая рядом с отцом. Вопросы и дела копились.

Он планировал посетить Охтинскую верфь и взглянуть, как управляется с ее перестройкой под будущее строительство паровиков Кишкин. Поинтересоваться ходом работы над проектом винтового паровика, а это уже к Глазырину. Далее — встретиться с Заверюгиным и узнать, как там его прожекты минных заграждений. Найти Шкурятина, если он сейчас не на Урале и узнать, как обстоят дела с пулеметом. Крепчайшие стали нужны? Как для стойких к износу оружейных механизмов в том же пулемете, так и для новых орудий, о которых говорил Максимилиан? А еще же — производство медных листов для обшивки корабельного корпуса. Тот инженер… кажется — Обухов, сейчас в Европах. Но стоило повидаться с начальником Петербургского института горных инженеров и выяснить саму возможность постройки такого производства – испытательного пока, то есть… не слишком большого масштаба, но с возможностью расширения в будущем.

Теперь Ленц еще. После Малаховской башни тема кабелей, причем любых, стала для Константина животрепещущей. А отец так и не прислал инженера, разбирающегося в них – сейчас некого. Значит… Императорский Петербургский университет и его кафедра естественных наук.

И деньги, конечно. Как всегда, их вопрос стоял остро.

Везде нужны были они, но просить у отца очередной раз Константин стал бы теперь только в самом крайнем случае. Вопрос финансов нужно было решать самому — так или иначе. И даже мысли были…

Еще пару дней Костя планировал провести с семьей. К ужину ожидали сегодня Сашу, но одного. Жена его не могла быть в гости – месяца не прошло, как родила. Ослабленная тяжелой беременностью и четвертыми за пять лет родами, Мария Александровна пока еще не выезжала.

Следующим днем Костя планировал показать своему другу и адъютанту Дачу, заодно взглянув, как продвинулось строительство коттеджа на Ольгином острове. Прогулка туда предполагалась конной. Но и осмотреть сегодня весь Нижний парк до самой западной его оконечности с замком Марли и его рыбными прудами также решили конными.

Еще по Крыму Костя запомнил Ахтырцева, как прекрасного наездника.

— Но не лучше нашей Ольги Николаевны вы, Виктор Арсеньевич. Кто знатно гонял, так это она. В гусарском мундире и седле на мужской манер, — хотел он пошутить, но вышло немного грустно — все воспоминания об Оленьке с некоторых пор были для него только такими.

Он решил не говорить с отцом о ее муже. Пока не говорить. Вначале следовало узнать отношение сестры ко всему этому и лишь потом… Слишком деликатен был вопрос, а мог стать и слишком больным для всей семьи.

Ужин мама давала не парадный, но довольно большой. Лишних гостей не было, но ближняя свита императора и императрицы была представлена более полно. Хорошенькие фрейлины в красном и даже солидные статс-дамы в бархатах разных цветов явно вдохновились присутствием молодых людей и за столом было оживленно, звучали смешки и шутки.

В ответ на расспросы Константин рассказал о Севастополе – городе, бухте и красотах крымской весны. Свечение над Малаховым холмом также было им упомянуто и постепенно разговор сошел на огни Святого Эльма и легенду о «Летучем Голландце».

Удивительно, но Костя знал ее, как матросский рассказ, в котором речь идёт о плавании своего рода Пьяного корабля без команды, который носится по волнам морей и океанов по прихоти ветров и течений. Оттого и «летучий».

А вот отчего тогда – голландец?

Розовея под заинтересованными женскими взглядами, Ахтырцев вызвался объяснить и рассказал, что, как имя корабля – с заглавной буквы, название «Летучий голландец» появилось с выходом книги Джорджа Баррингтона «Путешествие к Ботническому заливу». Тот самый flying Dutchman был представлен так впервые. Но и еще кое-что он об этом знал — романтического порядка, хотя и с трагичным концом.

Дамы испуганно замерли…

— Легенда гласит, что в 1641 году нидерландский капитан (собственно, отсюда и «голландец») Филипп Ван дер Деккен возвращался из Ост-Индии и вёз на борту молодую пару. Капитану приглянулась девица и он убил её суженого, сделав красавице предложение стать его женой. В ответ на это безутешная девица выбросилась за борт.

Возмущенный женский шепот и ахи сопровождали продолжение истории:

— При попытке обогнуть мыс Доброй Надежды корабль попал в сильный шторм. Среди суеверных матросов началось недовольство, а штурман предложил переждать непогоду в какой-нибудь бухте. Но капитан застрелил его и еще нескольких недовольных, а затем поклялся, что никто из команды не сойдёт на берег до тех пор, пока они не обогнут мыс— даже если на это уйдёт вечность. И тут с небес прогремело: «Да будет так!». Собственно, этим капитан, слывший страшным сквернословом и богохульником, и навлёк на свой корабль страшное проклятие. И теперь он, бессмертный и неуязвимый… — торжественно вещал Ахтырцев, — но неспособный сойти на берег, обречён бороздить волны мирового океана до Второго пришествия. Или же… — дамские декольте опять дружно взволновались, — у него есть единственный шанс обрести покой: раз в десять лет Ван дер Деккену разрешено ступить на сушу и попытаться найти ту, что добровольно согласится стать его женой.

— О-о-о… — последовал дружный вздох.

— Похвально, похвально… подобное и для меня стало откровением, — оживился император.

— А вы, государь, всегда были больше знатоком артиллерии и фортификаций, нежели моря, — успокоил его Александр и, слегка взревновав к женскому вниманию, в свою очередь завел какой-то любопытный рассказ.

Костя наблюдал – мама была радостна этим вечером. Часто улыбалась, пускай и прикрываясь веером. Глаза ее лучились покоем и довольством. Чувствуя угрызения совести, пускай и не слишком ими мучаясь, он решил прямо сегодня и рискнуть…

У мама , как и у всех членов семьи Романовых, были свои капиталы, которые она тратила на содержание нескольких больниц и прямую благотворительность.

Как и отцом, ею были назначены приемные дни, когда она принимала жалобщиц и просительниц. Кому-то помогала протекцией, кому-то советом, но в основном это была финансовая помощь. Костя всегда считал, что это весьма похвально, но не слишком разумно. Каждому не поможешь, а вот если… вложить некую сумму в получение хорошей стали, в которой государство нуждается с огромной силой?

Наработки есть — Аносов уже осуществлял переплавку чугуна в сталь как с добавкой, так и без добавки железа. Он много сделал для производства разных сталей, но только в порядке опытов. А Макс, пускай сталь варить и не умел, но положение дел на горных заводах, как и причины несостоятельности тамошнего производства знал доподлинно – не раз проводил инспекции. Собственно, в последней такой поездке и застудился. И в чем он был совершенно уверен, так это в том, что нынешние попытки Аносова наладить промышленное производство сталей на Томском железоделательном заводе ни к чему не приведут:

— К глубочайшему моему сожалению, Кости… все будет, как всегда: оборудование рудников и заводов безнадежно устарело, подневольный труд неплодотворен, а косность местных чиновников оставляет желать слишком многого. Выписать умелых мастеров из Златоуста — мало, следует все производство взять под полный контроль, а значит выстроить с нуля и руководить им лично. Иначе – никак, Кости… а иначе никак…

Положа руку на сердце, Костя надеялся не столь на помощь мама , которая никогда не оставит свои больницы, как на понимание Императорского женского патриотического общества, которое она опекала.

Но, напросившись после ужина на приватный разговор и изложив ей свои резоны, а за ними следом и просьбу, услышал в ответ:

— К сожалению, это никак невозможно, дорогой мой, любимый Кости … — с сочувствием смотрела на него мама, — прости меня, но нет — все силы Общества брошены сейчас на единственный прожект, которым занята лично Мария Дмитриевна. Я и сама ее стараниями ущемлена в расходах, но уже примирилась и не жалуюсь по этому поводу.

— И в чем же может быть настолько заинтересована мадам Нессельроде? – разочарованно протянул Костя, интересуясь больше для приличия.

— Доподлинно известно, что все силы медицинской кафедры Тюбингенского университета брошены на получение исключительной вещи… постой – вот здесь тебе подлинная шпионская записка, изучи ее. От тебя секретов у меня нет и быть не может — знаю, что умеешь хранить их, как никто другой, — ласково провела мама по его предплечью и отошла.

— Обещаю сохранить твой секрет, — пробормотал Костя, принимая в руки исписанный бумажный лист и… потрясенно узнавая руку Таис. Ее манеру, когда слог и написание далеки от совершенства, но буквально пышут доверчивой искренностью и правдивостью, трудно было спутать с чьей-то еще.

Он нечаянно прижал письмо к груди, пока еще не в состоянии вникнуть в написанное… и опять поднес к глазам. Не сказать, что душа его тут же развернулась от радости тульской гармошкой, наоборот — было странное, давящее ощущение, сродни суеверному страху. Но, Господи! Мама назвала это шпионской запиской?

— Не понимаю... мама? Клеточная структура… возбудители болезней… миазмы… микроскоп Цейса… плесень… это что? – прочтя до конца, поднес он бумажный лист ближе к лицу, зачем-то нюхая его. Но яблоками, а значит Таис он не пах.

Императрица улыбалась, стоя у комодика, не глядя на сына и стаскивая с руки – палец за пальцем, тугие перчатки:

— Я мало понимаю в новых веяниях медицинской науки, как и ты, Кости. Что, впрочем, нам простительно. Копию этой записки смотрели профессора и тебе следует знать одно – здесь подсказка к разработке лекарства едва ли не ото всех болезней. Звучит невозможно и даже нелепо?

— М-да?.. – будучи в затруднении что-то сказать, тер лоб Костя.

— Но автор письма и не пытается что-то доказать, умаслить, как ломоть хлеба… здесь только сухие факты и порядок работы – что за чем следует делать. Наши светила признали данное направление вполне вероятным – Тюбинген не станет заниматься глупостями, не так ли? Здесь в завершение еще… возможно, как доказательство достоверности написанного выше – зачитай вслух, — подошла мама ближе и заглянула в лист.

Ее платье издавало тихий шелест, запахло садом с мятой.

Костя послушно прочел:

— Если насыпать картофельный крахмал на рану, то кровотечение останавливается почти мгновенно, тогда как под обычной повязкой оно продолжается 6-7 минут. Кроме того, картофель способствует более быстрому заживлению ран и предотвращает образование кожных рубчиков на месте повреждения… Откуда она это знает?! — вырвалось нечаянно.

— Верно, почерк женский. А откуда? Вероятно, все оттуда же, но это то, что можно проверить немедленно. Прочел? Давай, я запру…

Костя отдал письмо без вопросов. Поблагодарил за доверие, пожелал приятных снов, поцеловал мягкую щеку и удалился.

Ахтырцев гостил у него в Адмиральском домике и туда еще нужно было дойти. Белая ночь дышала вокруг, как живая, а они… просто шли вдвоем по широкой парковой дорожке и молчали. Запах дубовых листьев и травы, звуки шагов по утоптанной гранитной крошке и полумрак этот… Все было привычным и бесконечно уютным, и в другой раз непременно отозвалось бы внутри особенным образом, заставив сладко щемить сердце. Но сейчас Костя был слишком углублен в себя, а потому невнимателен и даже едва ли понимал, что ему говорят, ответив невпопад раз и второй. А потом рассмеялся вдруг и продолжал смеяться, не сдерживая себя – радостно, искренне.

Отчего? Да просто! Будто и не было всех этих месяцев…

— Простите, это не в ваш адрес, дорогой Виктор Арсеньевич, — повинился, едва успокоившись: — Но она ведь опять за свое! И как же я люблю ее, знали бы вы… простите! Не следовало об этом, но… как глоток воды после многодневной жажды. Слишком ярко, что ли? — чуть смущенно улыбался Костя, понимая уже, что следует объяснить...

— Я получил весточку и… бывало ли у вас, когда зацеловать и отшлепать хочется в равной мере? — всем телом развернулся он к другу.

— Вполне знакомо, — так же не прятал улыбки Ахтырцев: — Бывало и не такое, отчего же…