Глава 33

— Вы юны еще, Константин Николаевич, и подвержены юношескому максимализму, — помолчав, вздохнул Меншиков и картинно заломил крутую бровь: — Эх-х, где те мои годы? Был так же юн и геройствовал. Правда возможностей для этого у меня было значительно больше – двенадцатый год гремел. Я не стану требовать извинений, потому что где-то понимаю вас, Ваше высочество.

— Объяснитесь! – напряженно потребовал Константин.

— Очевидно, вы уже знаете о холере, что семимильными шагами движется по югу империи, — степенно, с расстановкой и прискорбным выражением на лице вещал адмирал: — Ваши прожекты и начинания с коими я ознакомлен, хоть и поверхностно, не требуют немедленных вложений. В отличие от необходимости немедленной подготовки к приходу болезни. Страшной болезни, Константин Николаевич.

— Хотите сказать, подготовка эта ведется на те самые деньги?

— Именно так. Но если вы пожелаете… — прошел мужчина к стене.

Сдвинув картину батального содержания, провел некие манипуляции с устройством, открыв в итоге сейф, наполненный пачками бумажных денег.

— Кредитные билеты, — констатировал Костя увиденное, — и что — здесь вся сумма?

— Время ассигнаций прошло, как известно. Банк выдает теперь кредитные билеты — один к серебряному рублю. Деньги эти пойдут на поддержку флота, Ваше высочество.

— Полагаете… не лучшим образом здесь выгляжу именно я? – отвел взгляд Константин.

— Ну что вы?! Вы юны, честны, добродетельны и злого умысла в вас нет. Повторюсь — я даже не настаиваю на извинениях, поскольку не из воздуха же взялись ваши подозрения? Грязные инсинуации и порочащие мою персону сплетни завистников… я вас понимаю. Если денежный вопрос решен, а иных не имеется… можете быть свободны, господин контр-адмирал? — снисходительно покивал Меншиков, глядя на юношу с добрым сочувствием.

Крутнувшись на каблуках, Костя медленно вышел из кабинета, тихо прикрыв за собой дверь. Бросив сумрачный взгляд на секретаря и еще пару человек в приемной, молча прошел к лестнице. Сбежал по ее ступеням и, козырнув дежурному офицеру, упругой походкой прошел мимо часового, вытянувшегося во фрунт. Не оглядываясь, покинул здание Главного адмиралтейства.

Чуть постоял, покачиваясь с каблука на носок и соображая – взять ли пролетку или же прогуляться по Адмиралтейской набережной пешком? Но тут вдруг увидел Ахтырцева, направляющегося прямо к нему. Смотрел как тот подходит – собранный и сосредоточенный. Настроение испортилось.

— Дружеские отношения меж нами не предполагают прямого неподчинения с вашей стороны, пускай распоряжение и не носило форму приказа. Вас не должно быть здесь, господин лейтенант.

— Безусловно. Но я не мог… не был спокоен достаточно, чтобы заниматься личными делами, — решительно ответил тот, — когда вы здесь один и…

— Делаю глупость, на ваш взгляд? Отчего же я один? – оглянулся Костя вокруг, — уверен, парочка филёров от жандармского отделения обязательно здесь присутствует. Наблюдение за первыми лицами, возможно находящимися в опасности, также входит в обязанности охранного отделения. Господин Орлов несет служебную ответственность за мою персону, а вот вы, господин лейтенант…

— Виноват! – встал по стойке смирно адъютант.

— Вы могли нарушить мои планы, не делайте так больше, – взмахнул Константин рукой, подзывая экипаж из числа дежуривших рядом со зданием Адмиралтейства.

Но спустя пару минут мужчины сошли с повозки – Костя решил поговорить без свидетелей. Понял уже, что придется пересмотреть степень участия Ахтырцева в личных планах. Тот давно уже ненавязчиво опекал его, проявляя дружескую заботу. Это было приятно и удобно, конечно, хотя иногда и не совсем к месту, как вот сейчас, но злиться на него Костя был уже неспособен.

К тому же невнятные риски, туманно рисуемые сознанием в связи с подобными же коррупционными схемами, только с участием шайки Грейга, уже казались ему несколько надуманными. Все самое сложное уже закончилось в этой истории. Ну пускай – почти… Он переиграл Меншикова, хотя тот еще и не понял этого.

Мужчины шли вдоль низкого парапета из розового гранита, четко отделяющего твердь набережной от слегка скомканной течением речной поверхности. Невская вода омывала гранитные плиты и тихо плескалась в ступени причала. Пора было рассказать Ахтырцеву.

— Виктор Арсеньевич, — начал Костя, — все выглядит так, будто я поддался на эмоции, не разобравшись в ситуации и даже не выслушав толком капитана 1 ранга Баташева… и на этом основании ушел делать скандал министру? Но дело в том, что на флоте я с четырнадцати лет, а то и раньше… и хорошо знаю его изнутри. В разговоре с Баташевым я только получил еще одно подтверждение общему мнению – флот, его выучка, готовность и благополучие никогда не интересовали господина Меншикова. Он бесконечно далек от всего этого. Душой далек, как… как мы с вами от солнца, — прищурился он на золотой диск в небе.

— Он не свершил на этой должности ничего дельного, как и во всей своей жизни, впрочем. Воевал? Так все тогда воевали. Посольскую миссию, а с ней и дипломатическую карьеру, в коей некоторое время подвизался, провалил. Резоны назначения его на Флот не будем сейчас обсуждать. Я вот о чем… — загляделся Костя на сизые текущие воды. Напряжение последних дней порядком утомило его. Сейчас уже можно было позволить себе чуть расслабиться и неспешно порассуждать:

— Он ведь отлично знал у кого ворует. Вероятно, вначале облизывался, но не решался, но потом вдруг нашел чем прикрыться при случае. И это холера, Виктор Арсеньевич – в мае она пришла в Кизляр, а затем распространилась по всему Северному Кавказу. Меншиков увидел в ней возможность. Как вам такое? – зло рассмеялся Костя.

— Внимательно вас слушаю, — тихо отозвался Ахтырцев.

— Да… Мы с вами наблюдали нынче город, и он совершенно не готов к эпидемии: лодочники катают гуляющих по каналам, залы рестораций забиты; суета везде, оживление, на парковых дорожках разойтись с трудом… люди живут обычной жизнью! Так же не готов флот, и все государство не готово. Нохоть что-то же делать надо? Вот и учреждают холерные комитеты и лазареты, издают руководства разного рода. И по флоту так же… возьмись мы проверять и выяснится, что действительно – деньги уходят на какую-то подготовку. Пара плотников строгает где-нибудь на отшибе доски для холерных бараков или даже закуплены простыни в будущий лазарет… Меншиков знал, что я уже выехал в столицу и понятно по какому поводу. Ждал меня к себе и готовил ответы. Но хорошо, если в его сейфе имеется хотя бы четверть от украденного. Остальное увы – истрачено. Невовремя подвернулось Лигово, — хмыкнул Костя, — но и здесь он почти не рисковал, понимая, что взяться и пересчитывать – ниже моего достоинства.

— Кажется, понимаю… Но зачем вам делать это самому? Ведь можно назначить комиссию. Вон даже Владимир Иванович… господин Пестель периодически принимал в Симферополе столичные проверки.

— Орлов верно сказал – на два-три года менять голову Морского министерства не имеет смысла. И не ко времени это в связи с той же холерой. И еще есть кое-что… не хочу углубляться в это, но уверен — все было бы «оставлено без внимания по высочайшему повелению». Проверка будет назначена лишь в том случае, если речь пойдет о чем-то гораздо более важном для отца, нежели растраты и воровство, — грустно улыбнулся Константин, блуждая взглядом по водам Невы, отражающим летнее небо. Вода... стихия, бесконечно притягательная для него — взгляда не оторвать.

— Печально это, Виктор Арсеньевич, но речь идет о недостойном и даже бесчестном поступке члена правящей фамилии… или пускай даже сына помазанника божьего — посмел голословно обвинить и незаслуженно оскорбить старшего по возрасту и званию. А только Меншиков не знает императора, как знаю его я… и сейчас, вероятно, празднует свой щелчок по носу. Но дело в том… что мне по факту рождения не то, что не положено — невозможно быть недостойным и бесчестным, а значит в нашем конфликте таковым будет объявлен он. Чтобы иметь законное право сделать это, Морское министерство вывернут наизнанку и нарушения обязательно найдут, а я… я сожалею!

— О чем? – даже приостановился Ахтырцев.

— О том, что вынуждаю своими действиями отца и еще… что пришлось прибегнуть к околичностям и хитрости. Мне не по душе это – сам себе был смешон. Предпочел бы мето ду, прописанную законом. Но если иначе – никак, а я просто не мог! – тихо прорычал Великий князь, все же сдерживая эмоции: — Не могу спустить такую наглость. Взорвусь изнутри, сожрет!

— Согласен, — осторожно заключил Ахтырцев, — подобное непростительно. А место главы министерства? Как вы полагаете – кто будет назначен?

— Первый заместитель скорее всего. Воровать побоится какое-то время, — пожал плечами Костя, остывая. Золотой эполет на его плече вспыхнул на мгновение, отражая солнце, — хотелось бы Лазарева – лучше него я не знаю, но это вряд ли — здоровьем слаб наш Михаил Петрович.

— Почему вы думаете, Константин Николаевич, что ваш конфликт с министром станет всеобщим достоянием? В его интересах замолчать все это, я так понимаю?

— И вы правы. Но молчать он не станет – разговоры о нечистоплотности Меншикова уже идут и очень упорно, так что в его интересах обелить себя, осторожно выставив меня недоумком. Сейчас поди уже и жалуется… — усмехнулся Костя, — а мы с вами завтра убываем в Петергоф, Виктор Арсеньевич. Пора завершить ситуацию — покаяться отцу, посыпать голову пеплом.

— В этом вы будете честны?

— Более чем, — согласился Костя, — благодарю за понимание. В Инженерный тогда? Мне отоспаться бы – две ночи почти без сна…

Он выспался, как и хотел. Получилось. Неимоверное, почти нечеловеческое напряжение с которым жил эти дни – гулял по городу, ел, шутил… и вместе с тем наблюдал, соображал, мозговал, прокручивал в голове разные способы и варианты… сейчас оно отпустило. Отдых нужен был, потому что впереди еще черт знает сколько всего! Сделан всего один шаг, а впереди их сотни, если не тысячи. И не обязательно это будет везение, как сегодня – Меншиков повел себя в точности, как он и предполагал. Или не везение, а все-таки точный расчет? Неважно сейчас… отключиться на время от любой действительности, отдохнуть от всего разом было необходимостью. И Костя проспал полдня, вечер и ночь. Вставал только по нужде.

Ахтырцев в это время изучал научные прорывы и свершения кадетов и преподавателей Высшей инженерной школы – настоящего плацдарма не только военной, но физической и технической наук.

С немедленной поездкой в Петергоф не сложилось – следующим утром в дверь «представительской» комнаты коротко стукнули и, не дожидаясь ответа, порог ее переступил отец.

— Папа … ты здесь? Но, как? – растерянно протянул сын, пытаясь пристроить куда-нибудь и уронив на пол полотенце, которым промокал волосы. Шагнул к отцу, будто не веря глазам.

А тот широко улыбнулся, услышав это детское «папа » и раскрыл объятья навстречу – очень высокий и очень значительный в военном мундире, бесконечно родной сейчас.

— А где еще искать тебя, как не у Ломновского? Соскучился, Костя… но как же ты смердишь табаком! — крепко обнял император сына и сразу отстранился, заглядывая ему в лицо: — Два дня уже ждем тебя, мама твоя в нетерпении. Блюда любимые твои готовятся ежедневно.

— Я рад, рад… а как же Саша, для него тогда каждый день ботвинья? – говорил Костя, невольно оттягивая тяжелый разговор.

— А он давно живет своим домом. Что с тобой, сын… и почему не сразу к нам? – беспокоился отец, всматриваясь в Костино лицо.

— Прости. Не стоит оттягивать неизбежное – я вынужден признаться тебе… — и вот прямо так – буквально стоя у порога, Костя выложил историю своего с Меншиковым конфликта.

Николай Павлович присел на край кровати и задумался…

— Деньги будут возвращены, не сомневайся. А были ли свидетели твоего разговора с министром?

— К сожалению. Люди в приемной – затруднюсь с именами и его адъютант, — не стал Костя уточнять, что сам не притворил крепко дверь.

Он обдумал каждую мелочь той встречи, просчитал, кажется, все возможное и реакцию отца в том числе. Конечно, тому хотелось бы замять… но уже не получится. Щеки Константина пылали от стыда за эту свою продуманность, коварство и нечестность по отношению к родному человеку. Он просто не оставил ему выбора — не как единомышленнику, но как противнику.

— Прекрати терзаться этим. Меншиков давно напрашивался, так и поделом… собирайся в Петергоф. Через пару часов заеду за тобой, пойдем водой, — сверив часы, Николай Павлович еще задержал долгий взгляд на смущенном лице сына, кивнул сам себе и покинул помещение.

А чуть позже они шли на императорской яхте через Финский залив к Петергофу. Звучали краткие команды шкипера, журчала вода и пахло свободой… морем пахло. Костя жадно вглядывался в паруса на горизонте, но – увы…

Ошалевший от последних впечатлений Ахтырцев был молчалив и немногословен, впрочем, как и всегда.

Стоя на носу яхты рядом с задумчивым отцом, Костя решился:

— Скажи… ранее принято было делать реверансы и мужские в том числе. Что, по-твоему, следует сказать или сделать в ответ? Вопрос не праздный, — кивнул он в ответ на вопросительный взгляд отца: — Пара дней, как перед грозой навстречу мне в сквере Инженерного замка вышел Павел Петрович. Дед… вышел и сделал тот самый реверанс – со шляпой в руке и нижайшим поклоном. А я потерялся… я стоял истуканом, забывая дышать, — старался Костя говорить спокойно и размеренно, — он был очень реален – дед. Я мгновенно узнал его… но ничего не сделал в ответ.

Николай Павлович выслушал его и так же спокойно и ровно ответил:

— А мне вот не пришлось. Ни разу не видел его, хотя искал этой встречи. Когда-то я любил его, Костя. Он был очень добр к нам, приветлив и играл с нами в солдатики. Мама не занималась нами вовсе. А с ним мы разыгрывали целые баталии… я безумно любил его! Мне пяти лет не было, когда его не стало. Все уже понимая, я переживал утрату глубоко в себе. Плакал ночами и безупречно держал лицо днем, иначе последовало бы наказание. Малейшее нарушение — и порка ружейным шомполом или линейкой по рукам… а однажды я лишился чувств, так сильно ударил меня о стену граф Ламсдорф. Малейшее желание мое немедленно получало запрет, вкусы и склонности принципиально не учитывались. Мы по струнке ходили, боясь не так вздохнуть! А теперь слушай внимательно… — поднял он указательный палец в белоснежной перчатке.

— Да? – насторожился сын.

— Это отец назначил его к нам воспитателем, предупредив: «Не сделайте из моих сыновей таких повес, как немецкие принцы». Я любил отца, но вот прошло время… он был поклонником всего немецкого, а я во всем стремлюсь к русскости. Он ежедневно ел сосиски и мясо, я же предпочитаю овощи. Он приветствовал семейные трапезы, но они всегда проходили в мертвом молчании, а я так не могу, порой и обед превращая в рабочее совещание. К чему это? У меня не хватало времени на вас и не было игр в солдатики. Но воспитателем для вас с Сашей я выбрал добрейшего Жуковского. А еще Литке, который возможно и докучал тебе морской выучкой и дисциплиной, но любил, как сына и постарался выучить всему, что умел сам. Опять же – к чему это я?

— Я благодарен тебе… — начал Костя.

— Я делал это не для благодарности, а в противовес тому, как поступали со мной. И ты также можешь считать меня в чем-то неправым, а скорее – обязательно есть что-то, в чем я неправ. Я могу ошибаться, но я люблю всех вас… тебя люблю и прошу – не делай так больше. Просто не делай! Пускай с Меншиковым будет так, как ты хотел, но впредь будь со мною, а не против меня. Пускай уже потом, когда меня не станет… у тебя также будет возможность сделать так, как считаешь правильным ты. Но сейчас у меня уйма причин поступить так, как я поступаю, а еще я боюсь не успеть защитить тебя… Что до реверанса, то каких-либо правил нет. Не думаю, что твой дед обижен, было бы глупо с его стороны.

— Прости, — с трудом произнес Костя, — но иначе я действительно не мог.

— Простил уже. Так чего еще мне ожидать?

— Я постараюсь, но твердо обещать не могу.

— Тогда хотя бы постарайся, — вздохнул отец.

Обедали в столовой Коттеджа. Прием пищи получился почти семейным – отец, мать, старшая статс-дама, сын и его адъютант. Представив того, как своего друга, Константин наблюдал его впечатление от мама . Это он с пеленок привык видеть ее такой неулыбчивой и немного чопорной. С вечно поджатыми губами и почти без эмоций на лице из-за этого. Любил ее такой. Потому что она-то занималась детьми и всегда была доступна для них. А неулыбчивость ее от опасения не удержать лицо в полном смысле этого слова. Сердце сжималось от жалости — за время, что они не виделись, тики ее только усилились.

Ахтырцев с удовольствием отвечал на все заданные ему вопросы — описывал севастопольскую весну, поля тюльпанов в степях Херсонщины, отвечал на вопросы о своей семье и планах на будущее – женитьбе в том числе, чем заслужил одобрительный взгляд императрицы. Волновался и это было заметно, но отлично справлялся с волнением.

Отец внимательно слушал его рассказ, поглядывая на сына и безо всякого аппетита ел пустой «немецкий» суп из протертого картофеля.

— Мандт погубит вас с мама своими медицинскими практиками. Только ему и могло прийти в голову ввести лечебное голодание на «высшем уровне», — проворчал Костя, вызвав на лице императора улыбку. Отложив ложку, он потянулся к блинам.

Отобедав в том числе и блинами с разными начинками, которые всегда любил, Костя сразу же отпросился показать другу Петергоф. Между ним и отцом, несмотря на разговор, закончившийся не самым плохим образом, все еще чувствовалось легкое напряжение, существовала недосказанность. Им еще предстояло говорить, а возможно и не раз, но уже не сегодня. Костя очень скучал по родным, любил их и все-таки… все-таки…

Мужчины медленно вышли из Александрии и направились к Монплезиру. Нижний парк был все так же прекрасен. Так же мелькали меж деревьями платья дам и флиртовали их веера, важно прогуливались господа в гражданском платье и мундирах. Но без Таис Петергоф потерял для него свою прелесть. Или это он стал другим и видит сейчас не так?

— Я стремительно отдаляюсь от родных, Виктор Арсеньевич. Понимаю отца, жалею его, уважаю безмерно, но полностью согласиться с ним не могу. Он начал свое правление со страха и в этом нет ничего позорного – отнюдь! Нет стыда в том, чтобы бояться за семью и державу. Сенатская площадь украла улыбку мамы – простояв ночь у икон, она получила свой тик и эту… почти мраморную неподвижность лица – ей совсем нельзя улыбаться, да и просто говорить неловко. Может, это такая плата с ее стороны за наши жизни? И отец тоже… я понимаю его, но когда-то он промедлил из-за страха за семью, а в результате получил еще больше угроз. Мнимых или настоящих, я не знаю… но безнаказанность заразительна, а нежелание видеть это могут принять за слабость. Если уже не принимают… А здесь я урвал свой первый поцелуй, Виктор Арсеньевич, — остановился Костя, немного не дойдя до Оранжереи.

— Подходящее место, — с улыбкой огляделся вокруг Ахтырцев.

— Более чем. А дальше будет домик, где раньше жили фрейлины моей сестры… — поднял взгляд Константин и замер – «кавалерского» домика, в котором жила когда-то Таис, больше не было.

Поднявшись на угор, друзья увидели только расчищенное пожарище. Остальные домики выглядели нежилыми, но возле них зачем-то прохаживался часовой.

— Что здесь случилось, отчего возник пожар? – кратко поинтересовался Константин.

— Не велено разглашать, господин контр-адмирал! – гаркнул тот.

— Добро… — оглянулся вокруг Костя и двинулся к Дворцовой площади. Пройдясь взглядом, нашел знакомое лицо и вскоре на его вопросы отвечал кавалергард:

— Доподлинно знать не могу, но слухи ходят. Будто бы тот самый поляк, устроивший год назад иллюминации, еще по осени делал здесь то ли демонстрацию, то ли опыты. К домикам тянули металлические провода, от которых полагаю и воспламенились стены.

— А почему для опытов выбрали «кавалерские» домики? – не понимал Костя.

— Не могу знать!