Глава 5

В прежнем моем понимании год делился на четыре части. Осень не являлась частью зимы и наоборот. Но здесь нужно было внутренне перестроиться. Смириться с фактом, акклиматизируясь еще и психологически.

Снова испортилась погода и, конечно же, влияла на настроение, но дело не только в ней – я не тянула. Проснулась утром и поняла, что не тяну. Не справляюсь. Решить вопросы своего благополучия еще способна, но что касаемо глобального…

Во-первых – Ольга.

Несмотря на наш мирный разговор и ее желание чаще видеться, кронпринцессу, как помощницу в моих планах, можно было сбросить со счетов. В той истории она не так и плохо прожила свою жизнь… уверенность в правильности своего выбора, это важно. На ней все и строилось.

Была благотворительность, пускай и позже — когда Карл стал королем… сейчас, при папеньке, не особо и разгуляешься с этим, разве только на свои. Потом появилась Верочка, а с ней и новый смысл жизни. Первые годы ее «акклиматизации» были трудными, но она держалась и справилась, а дальше привыкла, втянулась и смирилась.

Но теперь перед глазами у нее я – с ребенком, зачатым вне брака, вся в ожидании материнства… с наплевательским отношением на приличия, сама предложившая себя мужчине – Косте. Для нее, наверное, это шок, попрание всего и вся, пример того, как делать ни в коем случае нельзя. И здесь налицо тот самый когнитивный диссонанс – столкновение противоречивых представлений, убеждений и ценностей: нарушившая все, что только можно, я, тем не менее, стану матерью, люблю сама и любима вопреки всем и всему. И что важно – любовь эта реализована, девичьи мечты и неясные грезы воплощены в жизнь. У меня, не у нее. Отсюда и вопрос – как это быть с мужчиной.

Предполагаемая сестра по монастырю и подруга по несчастью оказалась не тем, чем казалась…

И в виду такой несправедливости вся ее решимость жертвовать собой во имя интересов семьи и империи потихоньку рушится, хотя она пока еще этого и не осознает. Ради чего, получается, все ее жертвы? Если и Мэри плюнула на всех, кроме себя, и по-своему счастлива, любима родителями. Александр, тот вообще… живет исключительно в собственное удовольствие. И даже Костя взбрыкнул, ради любви отказавшись от Алекс Иосифовны.

При таком раскладе все теряет смысл. Ольга умница и все это поймет сама. Думаю, уже скоро.

Костя теперь…

Это я подтолкнула его к Севастополю. Но он сам нашел в этом серьезный повод к взрослению и стремлению к большему. К принятому у настоящих мужчин испытанию себя, необходимому для внутреннего роста и развития. На Севастополь его сил и знаний точно хватит, а там шагнет и дальше, расширяя для себя возможности и горизонты.

Каждый день я перечитывала его письмо. Не акцентируя больше внимания на постскриптуме. Я же и сама такая… хрен сдвинешь, если что-то решила.

Он поможет Севастополю – я уверена. Чего там не хватало при Лазареве? Умница же мужик! При нем затрапезный городок потихоньку становился настоящим городом и крепостью, причем проектированием и проверкой подряда по вооружению занимался лично царь — как артиллерист он имел отличнейшее образование. Кстати, этот факт ставит большой вопрос о прорыве англо-французского флота в гавань Севастополя. Да, я помнила ту байку про барку-цель, по которой вели огонь все батареи Севастополя, но не попали. А может это и правда… Но кто мешал качественно подготовить комендоров? Улучшить выучку артиллеристов?

Я постараюсь, найду слова, подскажу…

Предупрежден, значит вооружен. И, как ни странно, не так о Севастополе сейчас была моя головная боль. Его падение – следствие. Следствие безграмотной внешней политики, ошибок внутреннего управления. По какому принципу вообще совершались назначения на должности? Непонятно…

Морским министерством, к примеру, сейчас командовал некий Меньшиков – как и его однофамилец при Петре I, этот воровал безбожно. А еще вернее – ему было по фиг! На флот, его организацию и боеспособность, на все, кроме собственного благополучия и статуса.

А Николай верил в то, что он — помазанник Божий, а значит должен править от Бога. Милостиво. Или так сказалось детство, когда воспитатель душу выбивал из него розгами или швыряя о стену? Николай Палкин был просто до оскомины, на мой взгляд, всепрощающим и милостивым. И только в крайних случаях, исключительно крайних он показывал зубы, а надо было…

Из таких вот мелочей – штрихов и мазков, складывалась полная картина, рисовалась обстановка, а потом и причины Крымской войны. И ничего поделать с происходящим я не могла. Всегда понимала это, потому и сосредоточилась на малом – укрепить насколько возможно флот и Севастополь. Потому, что только я знаю! Поэтому только я и могу что-то сделать.

Или не успею, могу и не успеть.

Земмельвейс не принял милостивое предложение короля. Или как там его обставили? Явно же недостаточно убедительно. Сухо, неконкретно, обтекаемо?..

Наверное, где-то в глубине души я надеялась на него в случае осложнений (не дай Бог) – практик же. Сейчас, с его отказом, ожили все мои страхи. На фоне прекрасного самочувствия и когда, казалось бы, ничего не предполагает, случиться может что угодно – это роды.

Даже в наше время только около 40% их протекает физиологически, в остальных случаях определяются различные виды осложнений. Я не специалист, но такое, как преждевременная отслойка плаценты, узкий таз, неправильное положение и предлежание плода, патологии развития… да просто врачебные ошибки наконец! Все это было на слуху.

— Не беспокой меня пожалуйста, не отвлекай – буду занята, — попросила я Дашу, усаживаясь за стол и аккуратно раскладывая писчие принадлежности. Задумалась…

Если бы речь шла только о моей жизни… хотя для меня-то она бесценна и за нее тоже хочется бороться. Так еще и понимание, что изменить будущее могу только я. А это неправильно.

Мысль, последовавшую за этим, я пока прогнала – нужно было писать к Земмельвейсу, я обещала это Ольге, а еще была испугана, растеряна и зла – это и определило тон послания:

«Уважаемый господин Земмельвейс!

Очевидно, Вы не полностью осознали или просто не поняли возможностей, вдруг открывшихся пред Вами волей случая.

Похвально Ваше рвение отдать всего себя – силы, умения и терпение нынешним роженицам, но!

Осознаете ли Вы, насколько широких возможностей лишаетесь… то ли по собственной глупости, то ли по принципу «назло маме обморожу уши»? Кому и что Вы хотите доказать своим отказом, какие принципы при этом блюдете? Отдавая себя помощи нескольким женщинам, вы лишаете ее сотен и сотен других в будущем.

Я объясню.

Вам обещают клинику и возможность доказать тупым и закостенелым в своих убеждениях злопыхателям, что Вы всегда были правы: выживание рожениц и младенцев зависит не только от умений врача. Дело еще и в чистоте рук, в чистоте медицинского инструмента. В соблюдении минимальных условий если не гигиены, то приличий – нельзя к даме грязными руками.

В общем… коллеги пророчат Вам в будущем сумасшедший дом, а если так пойдет и дальше, то я соглашусь с ними в этом – они смогут, доведут до такого финала. Почему нет? Вы же только отбиваетесь. Но лишь действительно убежденный в своей правоте человек способен преодолеть настолько устоявшуюся косность мышления, только он пойдет в наступление и найдет способ доказать свою правоту. Вам же прямо в руки кладут этот способ и заодно возможность спасти жизни сотням тысяч людей и не только роженицам.

И если бы подобное творилось только в Вене! В родильных домах всей Европы гибнут женщины и младенцы. Так не пора ли назвать услуги, предоставляемые клиниками, подобными Вашей «родовспоможением»? Ныне же они лишь инвестируют в похоронное дело.

Вы мужчина, так решитесь же в конце концов!

Вюртемберг сейчас разрабатывает теорию причин инфекции и предполагается она в существовании вредоносных микроорганизмов, распространяемых посредством грязи и видимых только под микроскопом.

Вюртемберг ищет пути создания лекарства, способного убить эти инфекции, и оно уже найдено. Дело за малым – найти способ выделить полезные частицы из общего раствора, преобразовав его в чистый лекарственный препарат. Ваша клиника могла бы стать местом его испытания и изучения, вы могли бы помочь спасти в будущем даже не сотни тысяч – миллионы жизней.

Тиф, сифилис, чахотка, раневые инфекции, детские болезни… Побойтесь Бога, господин Земмельвейс! Это он, не иначе, указал на Вас разработчикам средства по спасению всего человечества. Но Вы то ли трусите, то ли набиваете себе цену, как дешевая кокотка! Бог Вам судья, а я – последнее средство Его, чтобы указать Вам Ваш истинный путь.

Tais, рrinzessin von Hohenlohe-Ingelfingen».

Вдохновение мля… не иначе.

Запечатав письмо и обозначив адрес отправления, я попыталась вернуть в голову только едва мелькнувшую перед этим мысль.

Дело же не только в неготовности Севастополя к интервенции. Не в наличии паровых кораблей и современных винтовок у врага… и даже «Максим» не решит задачу по предотвращению войны, если ситуацию просрут политики. На это повлиять я не способна – пора уже признать.

Я вообще... как-то быстро и уверенно сваливалась в быт, в мамкины заботы – коляски, пеленки… и то ли еще будет. Все это важно, но не за этим же я здесь? С главной задачей определенно не справляюсь, нужно искать другие способы…

В принципе такое развитие событий мною когда-то предусматривалось – сознаться в попадании, поделиться знаниями о будущем, дать дельные советы. Не свои, а маститых политологов. Те давно уже разложили все по полочкам – каждое действие, каждую ошибку внутреннего правления и промахи российской дипломатии этих лет, приведшие к войне. А значит… Нессельроде?

Мария Михайловна.

Как-то так случилось, что единственным человеком, которому я смогла бы открыться, чувствовалась она. В ней есть внутренняя сила… этой женщине я доверяю. Не бездумно и слепо – неспособна на такое, а потому, что понимаю ее. Для мужа и ради него она способна на многое, если не на все.

Как принимают важные решения люди власти, высокого полета — без понятия, но у меня случилось вот так – после вчерашнего визита Ольги Николаевны. После проснувшегося вдруг страха за свою жизнь и может как раз им вызванных беспокойных снов с картинками битвы за Севастополь. С участием в нем людей, больше похожих на призраков…

Лазарев уже болен или заболевает, но в той жизни должность свою он оставил еще до войны — ввиду необходимости лечения. Ее принял Павел Степанович Нахимов. Погиб он в битве за Севастополь и погиб странно — будто желая себе смерти. Стоя с подзорной трубой на виду у неприятеля под свист прицельных выстрелов. Еще и посмеивался, глядя, как к нему пристреливаются.

Неплохи у французов стрелки?

Неплохи… Так что теперь – его место займет Костя? И вполне же в духе этого времени вот так бравировать смелостью, отвагой и пофигистским отношением к опасности.

Или действительно все случилось на подсознательном… как у Нахимова, так и у Николая I? Огромная дыра внутри от осознания неизбежности грядущего поражения, четкое понимание всех своих просчетов и нестерпимое чувство вины за них… этого и достаточно.

В лютый мороз император провожал полки, уходящие на фронт, отдавая им честь и стоя на трибуне в форменной шинели. Надеть тулуп счел неуважением к военным, идущим на смерть. Заболел… и только слегка оклемавшись, опять повторил то же самое – провожал войска на войну, оказывая им тем самым глубочайшее уважение, но… явно же рискуя здоровьем уже сознательно.

Существует версия о его самоубийстве, как стыдливом уходе от ответственности за политические ошибки. Я так не думаю… не согласна. Но чувство вины штука страшная, немилосердная и неутолимая. Не специально и не сознательно – я уверена, но по факту… не пережил, не смог.

Что чувствовал он, глядя на проходящие мимо полки? Глядя в глаза своим людям, идущим на смерть?

Я не хотела этого знать, никогда не хотела бы прочувствовать даже что-то похожее. Но уже взвалила на себя похожую ответственность и вот… сейчас уже чувствовала почти то же самое.

С чего-то вдруг вылез страх за успешность будущих родов… в связи с отказом Земмельвейса скорее всего. А еще понимание ответственности за свою миссию, плачущая погода и одиночество… туманность благополучной перспективы? И призраки из моего сна отдельным укором – боевое российское офицерство в лучшем проявлении этого понятия.

Корнилов еще с этой его саблей...

Троюродный брат Лермонтова, по легенде он будто бы нечаянно принял на себя проклятие принадлежавшей тому сабли, оставив ее у себя. Легенды легендами… но в момент смерти и тот, и другой были при ней, зачем-то нацепив на себя на время пистолетной дуэли и окопной перестрелки в случае Корнилова. Но я же в принципе верила, что мистика существует, так почему не в конкретных вещах?

И что, если не просто тяжелый сон ни с того, ни с сего, а души пока еще живущих или тех – давно погибших, дают так знать о себе, подталкивают к определенному решению, а может и умоляют о нем?

Я верила в мистику.

Н-ну-у… а если плюсовать все это и подвести итоги, то мне требовалось… нет — рисовалась необходимость разделить с кем-то ответственность, улучшив заодно шансы и перспективы своей миссии.

Тяжело вздохнув, я прислушалась к шевелению в животе… кстати, и это тоже. Хотелось бы мира и счастья своему ребенку, а не войн и революций.

Еще какое-то время я решалась… спустилась вниз поесть. Как и всегда, Даша не особо прислушивалась к моим пожеланиям и делала все так, как считала нужным. А нужным оказалось вовремя меня покормить.

— Что вы будто сонная муха, барышня? Поели?.. Тогда пойдите ужо да прилягте, — отпустила она меня.

Ага… я решила не тянуть с решением, а значит — письмом. Все равно уже ни уснуть, ни успокоиться не получится – мозг кипел, подбирая подходящие слова и выражения.

Привычно полюбовавшись письменным набором из оникса, я решительно окунула перо в чернила...

«Здравствуйте, уважаемая Мария Михайловна!

Близится время моих родов, и пускай это случится не так скоро, но и три месяца много, учитывая расстояния.

Так случилось, что я и сама не понимаю толком причин своего безграничного доверия к Вам, но… Вы единственный человек, которому я могу довериться в том, что является чрезвычайно важным. Для будущего Вашего мужа в том числе. По косвенным признакам, слухам и следуя своим наблюдениям, я предполагаю огромное Ваше участие в нем.

К делу – зима не самое лучшее время для путешествий, а Вы не девочка уже… и все тяготы поездки из Санкт-Петербурга до Штутгарта я испытала на себе.

И тем не менее, я прошу Вас… требовать не смею, но готова и на это – будьте здесь как можно скорее. Оно стоит того, поверьте мне, Мария Михайловна. Признаюсь – боюсь родов и случись что со мной, произойдет страшное. Что именно – обещаю доверить Вам при встрече. Только Вам. Не Ольге Николаевне, не Анне Алексеевне, не мужу и даже не Константину Николаевичу – только Вам, дорогая Мария Михайловна. Только с Вами я могу разделить эту тяжкую ношу и уже неважно – согласны ли Вы делить ее со мной. Обязаны, наверное, как обязана нести ее я.

Ожидаю Вас с нетерпением. Вы еще достаточно молоды, чтобы чувствовать сейчас и острое любопытство, и сразу же недоумение и беспокойство. Прошу прощения за второе, замечу только, что мои знания будут Вам только во благо.

Прощаюсь за сим и с нетерпением ожидаю Вашего приезда.

C уважением.

Taiz Hohenlohe-Ingelfingen».

Не дав себе передумать, сразу же стала собираться во дворец. Письма для мадам Нессельроде следовало пересылать через духовника Ольги Николаевны – Ивана Базарова.

Гнала сомнения, подъезжая к дворцу и проходя его переходами — вызывая для этого в голове образы и картинки – отстроенный Лазаревым Севастополь с широкими перспективами и домами в классическом греческом стиле… и он же – разрушенный до основания, до состояния руин и сухой пыли.