Глава 31 · Лука

После разрыва с Гриффином я не спала нормально ни одной ночи. Меня одолевали мучительные мысли о том, что он топит свою печаль в женщинах и алкоголе. И кто бы мог винить его за это после того, что я сделала с ним? Теперь я постоянно пребывала в странном настроении, точнее, в полной апатии. Когда я лишилась возможности с нетерпением ожидать звонков или писем Гриффина, слышать его голос, ощущать его прикосновения, я почувствовала себя так, словно меня вообще ничего не интересует. Мне стало наплевать на все вокруг, мне стало все равно, рушится мир вокруг меня или нет.

Впрочем, пребывая в таком состоянии, я сделала то, что много лет откладывала на потом. Я поехала в ближайший тату-салон и сделала татуировку на внутренней стороне предплечья с изображением солнца, луны и звезд, на которую меня все время подбивала Изабелла. В последнее время я чаще «разговаривала» с Иззи, и мне показалось, что пришло время наконец действительно сделать эту татуировку.

Док только что приехал ко мне домой и должен был увидеть ее впервые.

– Я хочу показать вам кое-что, – сказала я, когда он уселся за кухонный стол.

– Вам, наконец, удалось написать атлантического тупика?

– Нет. Он все еще ждет своей очереди, как и вообще живопись в данный момент. Засучив рукав, я продемонстрировала новое произведение искусства на своей коже. – Я сделала татуировку.

Его глаза округлились.

– Ух ты!

– Мы с Изабеллой придумали эскиз вместе. Мы собирались сделать одинаковые татуировки. До недавнего времени я не могла даже смотреть на этот эскиз, не говоря уже, чтобы подумать о том, чтобы сделать ее. Пару дней назад я пошла и сделала.

Док наклонил голову, рассматривая татуировку.

– Очень красиво. Как думаете, почему вы вдруг сочли возможным сделать ее?

– После того как я отпустила Гриффина, все изменилось, может быть, это побочный эффект разбитого сердца. Мне кажется… что мне больше нечего терять.

– Что же, навсегда оставить на своей коже напоминание об Изабелле – это, разумеется, огромный шаг к выздоровлению и принятию. Я очень горжусь вами.

– Да. Согласна. Я тоже горжусь собой.

Я улыбнулась.

– Что касается вашего нового отношения к жизни после того, как вы порвали с Гриффином, не думаю, что мы всегда понимаем, как повлияют на нас травмирующие события до тех пор, пока они не произойдут.

– Серьезно, мне кажется, что меня больше ничего не волнует, как будто мне безразлично, живу я или умерла.

Его лицо помрачнело.

– Вас не посещают мысли о самоубийстве, правда? Лука, вы должны сказать мне, если это когда-нибудь случится.

– Нет. Я говорю не о самоубийстве. Я никогда не смогу лишить себя жизни, мне было бы слишком страшно. Просто я живу с ощущением полного оцепенения.

– Вы разговаривали с ним?

– Нет. Я не звонила ему, он тоже не связывался со мной. Я почти уверена, что теперь он просто ненавидит меня.

Док посмотрел в сторону. Он выглядел слегка виноватым, словно что-то утаивал от меня.

– Что это значит?

– Он не ненавидит вас.

– А откуда вам это известно?

– Он звонил несколько раз и спрашивал, как у вас дела. Он беспокоится о вас.

– Вы разговаривали с Гриффином?

– Вообще он никогда не просил меня не говорить вам об этом. Однако я не мог решить, должен ли я это сделать. Но теперь говорю вам. Раз уж вы пришли к неверному заключению относительно его теперешнего отношения к вам, я чувствую, что это необходимо.

– Что еще он сказал?

– Он главным образом просто хотел узнать, что с вами все в порядке. Я сказал ему, что мог, не нарушая конфиденциальности.

Я не понимала, стало ли мне хуже от того, что я узнала о звонках Гриффина. Я невероятно скучала по нему, но в то же время в глубине души надеялась, что он не зациклился на мне и живет своей жизнью, как того заслуживает. Однако в целом я почувствовала облегчение из-за того, что он не питает ко мне ненависти и что беспокоится обо мне. Несмотря на нашу разлуку, Гриффин понимал меня, он знал, что, выйдя со мной на связь, он спровоцировал бы мой очередной эмоциональный срыв.

– Спасибо, что держите его в курсе. Простите, что вы оказались вовлеченным во все это.

– Дело не в этом, Лука. Я считаю Гриффина другом. Конечно, вы всегда можете рассчитывать на мою преданность, поэтому, если вы попросите меня не разговаривать с ним, я не стану.

– Нет. Я никогда не попрошу вас об этом.

Но все же мне хотелось попросить Дока: «Скажите ему, что я люблю его».

Но я не смогла.

* * *

Не знаю, что на меня нашло, но в ту ночь я решила зайти на сайт Арчера. Я знала, что турне близится к концу. На сайте были указаны города, где проходили все последние выступления группы, и я не могла не заметить надписи рядом с объявлением о концерте в Миннеаполисе: «Отменен». Посмотрев на дату, я поняла, что именно в тот день мы расстались. У меня сжалось сердце. Конечно, я ничего не знала точно, но интуиция подсказывала мне, что Гриффин, видимо, слишком сильно расстроился и не смог выступать. Учитывая, что он являл собой истинное воплощение профессионализма, отмена концерта красноречиво указывала на то, что я сотворила.

Я прочитала, что следующим вечером планировалось выступление в Лос-Анджелесе, и вспомнила, как Гриффин говорил, что это шоу будет транслироваться в прямом эфире, а также его разместят на сайте. Так группа делала подарок своим поклонникам, которые не могли посетить концерт. Я понимала, что мне будет невыносимо больно смотреть на Гриффина, но в то же время мне требовалось знать, что с ним все в порядке. Мне нужно было услышать его голос и увидеть его лицо, даже если это убило бы меня. Я опустила глаза на свою новую татуировку и вспомнила слова Иззи: «Ты – бесстрашная». Так она воспринимала меня, и это не имело никакого отношения к настоящему… Но я могу, по крайней мере, попытаться время от времени соответствовать этому впечатлению. Просмотр концерта Гриффина, разумеется, стал бы для меня нешуточным испытанием.

* * *

На следующий вечер мое сердце колотилось так сильно, как никогда. Я не чувствовала себя сейчас готовой, хотя как я собиралась подготовиться? Сообщение на сайте подсказывало кликнуть на окошко, чтобы посмотреть концерт в Лос-Анджелесе в прямом эфире. Я все же поторопилась, прочитав, что трансляция начнется в восемь вечера по тихоокеанскому времени, то есть до концерта оставалось минут десять. Мои ладони покрылись липким потом, а коленки затряслись.

Казалось, ожидание продлится вечно, но, когда картинка на экране изменилась, мое сердце застучало еще быстрее. Скоро должен был начаться концерт. Я услышала, как тысячи людей завопили, когда погас свет. Потом камера медленно приблизилась к сцене. На высоком табурете сидел Гриффин под направленным на него прожектором. Он начал петь а капелла, отчего меня немедленно охватила дрожь. Казалось, моя душа мгновенно ожила при звуке его мягкого, тихого голоса. Потом вступили остальные инструменты, и я узнала одну из самых популярных мелодий Гриффина.

Огромная волна гордости захлестнула меня. Господи, Гриффин, ты – удивительный. Его хрипловатый голос никогда особенно не отличался от того, что можно было услышать в записи, но как же он был хорош вживую! Я поймала себя на том, что не могу оторваться от экрана, словно захваченная в плен музыкой, словно я была всего лишь одним из зрителей. Как же мне хотелось быть там, почувствовать энергию зала, его тепло, вибрацию музыки. Как мне хотелось смотреть на все это из-за кулис, а после концерта броситься в объятия Гриффина и сказать ему, как я горжусь им. Мои глаза наполнились слезами. Чем дальше я смотрела, тем необъяснимее становилось ощущение, которое в последнее время подспудно нарастало во мне. Я описала его Доку как апатию, равнодушие к тому, жива или мертва, но теперь я, кажется, поняла, что именно со мной происходило.

Ничто не имеет значения без него. Если бы год назад кто-нибудь спросил меня, какая самая страшная беда может приключиться со мной, то я бы ответила про паническую атаку и смерть. Спроси меня кто-нибудь об этом теперь, ответ стал бы другим. Самая большая беда, которая может случиться со мной, уже случилась. Это необходимость существовать день за днем вдали от Гриффина, не имея возможности пройти вместе с ним его – нашу? – жизнь. Он спрашивал меня, верю ли я, что достаточно одной любви, готова ли я преодолеть любые трудности ради того, чтобы он остался в моей жизни. Тогда я и вправду не знала ответа. А теперь… он казался мне ясным. Любовь – это все. Она важнее страха, важнее смерти. Она вне времени. Я сделала бы все что угодно, чтобы вернуть Гриффина в свою жизнь, даже если бы это убило меня.

Даже если это убьет меня.

Такой неожиданный вывод произвел на меня огромное впечатление.

Для того чтобы действительно победить страх, нужно, по меньшей мере, достичь определенного уровня, быть готовой умереть за то, что лежит на другой чаше весов. Я поняла, что совершенно точно готова умереть за Гриффина.

И не знала, что делать с этим внезапным откровением.

Зазвучали первые аккорды «Луки», и я вспомнила, как Гриффин говорил, что ему неловко петь ее после нашей встречи, так как он писал песню в гневе. Думаю, теперь у него с ней связаны еще более мучительные ощущения. Камера показывала его крупным планом, и я заметила, что он закрыл глаза, прежде чем начать петь. Похоже, ему требовалось усилие над собой для того, чтобы произнести первые слова и начать исполнять эту непростую песню. Я могла только представлять, каково это – петь обо мне снова и снова, когда я причинила ему настолько сильную боль.

Он вложил в пение все свое чувство, и толпа буквально взбесилась. «Лука» была самой популярной песней Гриффина, подтверждением чему стали несмолкающие аплодисменты. Он говорил мне об этом, а теперь я и сама убедилась. Он часто повторял, что исполнением «Луки» обычно заканчивает концерты, но, видимо, в этот вечер песня не была последней.

Гриффин вернулся к микрофону среди восторженных возгласов толпы, скандирующей: «Коул».

Его голос отдавался эхом по всей сцене.

– Я думал, что вы не против услышать сегодня вечером еще одну песню.

Толпа ответила взрывом еще более бурных аплодисментов и воплями.

– Это новая песня… она еще не записана… и, возможно, никогда больше не будет исполнена. Она называется «Ты и я» и посвящается моей единственной настоящей любви. Ты знаешь, кто ты.

Мои глаза повлажнели.

Толпа взбесилась.

Когда он запел, я изо всех сил старалась прислушиваться к словам.

Что?

Я не слышала больше ничего, как только он пропел эти слова. Мое солнце, луна и звезды… Остальную часть песни я прослушала, как в тумане, застыв на месте и ощущая шквал нахлынувших эмоций. Я не рассказывала Гриффину о татуировке с солнцем, луной и звездами. Он не мог ничего знать, и, однако же, эти слова скрывались где-то в его сердце. Уверена, в каком-то смысле он жил во мне. Глядя на татуировку, я, решительно отринув малейшие сомнения, поняла, что сейчас Иззи посылает мне последний привет.