Глава 16

Выехали на Ленинградское шоссе, но проехали по нему немного. Забито брошенной немецкой техникой. Горелой, разбитой. Вроде бы удалось объехать первые «пробки», и уже вроде бы вышли на направление, но — воронка, немецкий танк с развороченной башней…

Михал Михалыч махнул рукой и свернул на обочину. И тут же был остановлен сапером, одетым в заляпанный полушубок.

— Аккуратнее езжайте, — предупредил сапер усталым голосом. — Смотрите внимательно, где расположены флажки. Флажками отмечена безопасная дорога. У нас уже два автомобиля подорвались.

— Спасибо, браток! — крикнул я, свесившись через борт кузова.

— Спасибо скажешь, когда живой доедешь, — ответил он и пошел дальше.

Подумал, что с моей юношеской внешностью обращение «браток» слишком уж панибратским получилось, но сапер оглянулся, махнул рукой и на его усталом лице мелькнула улыбка. Он не старше меня, подумалось вдруг. Точнее — не старше Коли Шестакова.

Все-таки Михалыч — ас! Как он лавировал, как умудрялся проехать по узким коридорчикам, отмеченным красными флажками, как объезжал воронки…

Женщины вскрикивали, когда наш ЗИС опасно кренился. Зинаида Ованесовна что-то шептала быстрым речитативом на армянском языке, подозреваю, что молилась. Не за себя, в ее жаркой речи то и дело звучало сына: «Ашот»…

Зоя сидела бледная, каждый раз, когда грузовичок подпрыгивал на кочках, она закрывала испуганное личико ладошками. А Вова держал свои тамтамы, чтобы не покатились. Прижимал их к груди, как младенцев.

Чтобы как-то успокоить своих «бойцов» я начал разучивать новую песню. Ну, как новую? Для меня очень старую и очень знакомую. Она будет написана в начале семидесятых годов и какое-то время цензура будет ее запрещать.

Причиной для запрета станет совершенно идиотское замечание: якобы, песня не вписывается в формат «патриотических» песен, не влезает в идеологический шаблон. Мол, как так, Ленин — это памятник, это икона, на которую нужно «молиться», а здесь песня, для которой достаточно просто три аккорда на гитаре⁈ Так же цензоры прицепились к выражению «юный Октябрь».

Я, вспоминая об этом, сейчас представлял такую же тетку в коричневом, похожую на ту, из Главреперткома, которая пронзительным голосом вопрошает: «А почему это Октябрь „юный“, вы что имели в виду? Что будет новая революция?», и вряд ли можно ответить адекватно на бессмысленный вопрос чиновницы от культуры.

Но на концерте в Калинине, только что отвоёванном у немцев, вряд ли окажется хоть один цензор.

Я запел. Вова, глядя на меня, поставил один тамтам между колен — чтобы не укатился, другой взял на латиноамериканский манер, зажав под мышкой, и начал отбивать простенький ритм. Этого хватило.

Я запел:

— Неба утреннего стяг… В жизни важен первый шаг. Слышишь: реют над страною ветры яростных атак!

Ухнув колесом в колдобину, грузовик качнулся, но тут же выправился и ухнул другим колесом — в другую колдобину… Зоя едва не свалилась на Зинаиду Ованесовну. Наша прима поймала ее, прижала к себе и обняла…

— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!

В небе, низко над нами, гудя моторами, пронеслись самолеты с красными звездами. Один из самолетов покачал крыльями. Зоя, прошептав: «Это Сережа, это точно он», — вскочила и замахала руками. Зинаида дернула ее за ремень, которым был перетянут полушубок девушки, усадило ее обратно. «Это все равно Сережа», — прошептала Зоя. «Конечно, он», так же тихо ответила певица, погладив товарку по щеке — с какой-то материнской лаской…

Вова отстукивал ритм на тамтаме, потом начал тихонько притопывать ногой. Я пел:

— Весть летит во все концы: вы поверьте нам, отцы — будут новые победы, встанут новые бойцы!

Красные флажки напоминали об опасности, о том что под снегом таится смерть и следующий поворот колес может стать последним… Но Михалыч вел грузовик уверенно, объезжая воронки от попаданий бомб, притормаживая перед особо большими ухабами и идеально вписываясь между коротких колышков, на которых трепетали на ветру красные флажки…

— С неба милостей не жди! Жизнь для правды не щади. Нам, ребята, в этой жизни только с правдой по пути!..

Навстречу, точно так же, переваливаясь с боку на бок на колдобинах, ехали машины с ранеными. Красных крестов на бортах не было — немцы били по красным крестам целенаправленно…

— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!

Последний куплет я не смог на ходу переделать. Пока Зоя и Зинаида Ованесовна записывали слова и учили, я пересел рядом с Вовой и, приложив его ладонь к своему горлу, напел песню — куплет и припев. Потом. Четко произнося слова, попросил:

— Теперь давай попробуем вместе?

Мы спели раз, другой, все так же с его рукой на моем горле. Он кивнул и уже припев спел сам:

— И вновь продолжается бой, и сердцу тревожно в груди. И Ленин — такой молодой, и юный Октябрь впереди!

Михалыч остановил грузовик, из кабины выпрыгнул Иосиф Самуилович и, постучав по борту, начал ругаться:

— Таки кому нужны охрипшие певцы, спрашиваю я? — затараторил он. — Ваше оружие — исключительно ваши голосовые связки! Мороз, холодный ветер, а вы имеете глупость рот открывать! Мне летчики дали гусиного жира, теперь каждый день будете иметь удовольствие его кушать и благодарить дядю Ёсю!

Он вскарабкался к нам и, открыв банку с желтоватым жиром, скормил каждому из нас по ложке. Мерзость еще та, но Вова попросил добавки.

На въезде в Калинин на уже ждали. Проводили сразу в штаб, который расположился в чудом уцелевшем крыле путевого дворца Екатерины Великой. Немцы когда уходили, подожгли здание, но огонь быстро потух.

К нам подбежал молодой адъютант, щеголеватый, в ладно подогнанном полушубке.

— Пойдемте, вам согреться надо, — и он провел нас в одну из комнат с мощной печью, горячей, даже раскаленной. — сто грамм наркомовских вам налить? К обеду. Сейчас принесут еду. Есть трофейный коньяк — французский. Немцев так быстро выбили из Калинина, что они тут все бросали. Намародерили они по Европам, а мы у них конфисковали.

Обед принесли в армейских котелках, по-простому, без изысков — каша с тушенкой. Наморозившись в пути, ели с удовольствием. Лично у меня аппетит был зверский. Про Вову вообще молчу. Не успели доесть, вернулся адъютант с двумя бутылками. Налил коньяка, протянул Михалычу. Тот сморщился:

— Баловство. Мне наркомовских плесни.

Зинаида и Зоя отказались вообще, а Вова, тот и не понял, что ему предлагают.

— Детям таки вредно, а вот я с удовольствием оценю трофейный коньяк, — дядя Ёся взял протянутую ему железную кружку, покрутил ее перед носом, втянул воздух и проворчал:

— Божественно даже в этом металлическом сосуде.

Я тоже отказался и от наркомовских, и от коньяка — возникло подозрение, что организм коли Шестакова вряд ли хорошо перенесет выпивку. Оказалось, что подозрение верное. Только уловив запах «ста граммов наркомовских», почувствовал рвотный позыв и тут же в голове всплыло воспоминание самого коли: он бледно-зеленый, над тазиком после того, как друзья уговорили его «обмыть» успешную сдачу первой сессии. Да и все-таки, хотя я пока не знаю, кто здесь «Первый», но встреча с ним предстоит. Хорош же я буду с таким «амбре» изо рта.

Женщины устроились в креслах отдыхать. Вова, пообедав, растянулся прямо на старом ковре и заснул. Адъютант вышел. Принес сторожевой тулуп — тот, который с высоким воротом и аж до самых пят — и укрыл нашего богатыря. Вова повернулся на бок, сложил ладошки и сунул из-под щеку. И, улыбаясь во сне, засопел.

— Я к автомобилю, — Михалыч хлопнул себя по коленям. — Посмотрю, как там что. Вдруг ехать куда-то срочно нужно будет. И да, горючее… — он посмотрел на адъютанта.

— Все решим, — кивнул тот и направился к выходу, Михалыч за ним следом.

— Таки я имею беспокойство за моего родственника, — увязался за ними Иосиф Самуилович. — Где мне найти Илью Нисуновича Кацнельсона? — услышал я уже из коридора.

Ну да, запас карман не тянет, а дядя Ёся по части запасливости даст сто очков форы всем хомякам и белкам мира.

Я не стал суетиться, закрыл глаза и тоже задремал, прямо в кресле, которое, кажется, еще видело великую задницу самой Екатерины.

«Сам» появился спустя полчаса после обеда. К нему пригласили меня, как командира агитбригады. Я пошел за адъютантом. Мы немного попетляли по коридорам и вышли к большому двусветному залу. Ум, гам, обычная штабная работа. Трещит телеграф, звонят телефоны, связистки что-то говорят одновременно. В углу, возле большого стола, группа военных, что-то оживленно обсуждают над развернутой картой. Прямо по центру стоит генерал Конев… Я едва не хлопнул себя ладонью по лбу — мог бы и догадаться, кто здесь «Первый».

Генерал Конев перед войной имел много неприятностей от чекистов, органы НКВД с особым рвением искали доказательства его антисоветской деятельности, но не нашли. С начала войны генерал командовал девятнадцатой армией на Северном Кавказе, после его перебросили на Западный фронт. Он оказался в окружении во время Смоленского сражения, сумел не только избежать плена, но и сохранить остатки армии и вывеси к своим.

Сейчас Иван Степанович Конев командует Калининским фронтом.

Мы подошли и адъютант хотел доложить обо мне.

— Товарищ генерал, по вашему приказу… — начал он, но его перебил подошедший начальник штаба.

— Товарищ генерал, поймали все-таки бургомистра Калинина. Не ушел, — доложил военный с высоким лбом мыслителя, светлыми глазами и коротким кудрявым ёжиком.

— Анатолий Анисимович, это его портянка? — и генерал, брезгливо взяв двумя пальцами листовку, прочел:

— «Кто укроет у себя красноармейца или партизана, или снабдит его продуктами, или чем-либо ему поможет „сообщив ему например какие-нибудь сведения“. Тот карается смертной казнью через повешение. Это постановление имеет силу так же и для женщин. Повешение не грозит тому, кто скорейшим образом известит об этом ближайшую германскую часть или местное самоуправление (вспомогательную полицию)»… — он отбросил листовку и, достав платок, тщательно вытер руки. — Как можно, светский же человек был?

— Да какой советский? — возразил ему Кацнельсон. — Я узнавал, этот бывший бургомистр Калинина — Ясинский — давняя вражина. Наши особисты выяснили, что он еще в Колчаковской армии служил. Даже английский орден получил в то время. Его дважды судили и он отбыл ссылку пять лет — в Северном Казахстане. Вернулся перед самой войной, осел в Калинине.

Я понял, о ком они говорят, года упомянули английский орден. Ясинский Валерий Абросимович — военный преступник, который, как ни странно, после окончания войны нигде не был пойман, не попал под суд, а английская награда дала ему возможность осесть вначале в Англии, а потом перебраться в Австралию, где его следы потерялись окончательно. Этот человек будучи бургомистром Калинина, или Твери — как он сам называл город — организовывал казни, запретил переход через Волгу и Тверцу по льду. Нарушивших расстреливали там же — по его приказу. Тела расстрелянных не убирали — тоже по его приказу. В городе на момент захвата немцами и назначения Ясинского бургомистром осталось двести пятьдесят евреев. Двести были расстреляны, и Ясинский лично присутствовал на казнях.

И его поймали? В моей истории, которую я знал, он после Калинина был с большим почетом принят в Берлине министром Восточных территорий Альфредом Розенбергом и награжден железным крестом второй степени. Вплоть до самого взятия Берлина эта сволочь активно работала на нацистов.

А здесь ему не удалось уйти?..

— Расстрелять. Как собаку, — бросил Конев.

— Может быть отправить его в Москву? Для суда? — осторожно спросил Кацнельсон.

— Я сказал расстрелять. Без суда и следствия. Прямо тут же, во дворе, — и Конев вернулся к карте.

Я проводил родственника Иосифа Самуиловича взглядом, повернулся к столу. Конев поднял голову от карты, посмотрел на меня тяжело, как-то по орлиному.

— А, артист, — он оглядел меня с головы до ног и как-то по-доброму хмыкнул. — Такой молодой, а уже командир? — вопрос был, как я понимаю, риторический и отвечать на него я не стал.

— Видишь, каких зверей ловим? — снова риторически произнес он и перешел к делу:

— Дадите концерт на площади, для всех сразу. В первую очередь для жителей, которых осталось совсем немного после немцев. Ну и для наших бойцов. Я распорядился, чтобы вам сцену приготовили. Сегодня доделают. Но темнеет сейчас быстро, концерт завтра дадите, с утра. Часов в десять, думаю, в самый раз будет.

Он кивнул мне и вернулся к обсуждению своих тем, показывая карандашом что-то на карте.

И снова адъютант, взялся проводить меня, чтобы я не заплутал в коридорах. Только вышли из большого зала, нас обогнал командир.

— В сторону, в сторону, — сказал он жестко и рукой показал расстояние.

За ним две бойцов тащили человека — хорошо одетого, в дорогой шубе, в кожаных перчатках и белых валяных сапогах. Он извивался, кричал:

— Это самоуправство, это самовольство! — визжал он. — Вы за это ответите!

— Заткнись, гнида, — это сказал Кацнельсон, который шел следом, с ТТ в руке.

— Столько людей жизни лишил, а теперь ему самоуправство не нравится, сволочь, — пробормотал адъютант и сплюнул.

— Мне можно присутствовать при расстреле? — спросил я.

Адъютант внимательно посмотрел на меня и ответил вопросом:

— А не страшно будет, парень? Первый раз наверное?

Я не стал ничего отвечать, просто пожал плечами. Мне почему-то важно было лично убедиться, что преступник будет расстрелян, а не выкрутится каким-то чудесным образом и все-таки не доберется когда-нибудь до Австралии…

— Ну, пойдем, — и он пошел к выходу из дворцового крыла.

Ясинского вывели на задний двор, где росли редкие деревья. Видимо, раньше здесь был небольшой сад. Толкнули в сторону стены. Он выпрямился и вдруг заголосил, почти по бабьи:

— Товарищи, дорогие, простите, помилуйте! У меня жена осталась, и сын приемный… Ну помилуйте же! Я отработаю, я все сделаю…

— А у тех, кого ты на площади вешал, не спрашивал, кто остался? — рявкнул Кацнельсон.

Тут лицо бывшего бургомистра изменилось, на губах появилась злая усмешка.

— А… жидовская морда… — прошипел он. — Мало я вас перевешал… Ничего, меня убьете, немцы за меня отомстят. Всех вас выкорчуют, под корень. Изведут ваше жидовское племя.

— Товарищ комендант, — обратился Кацнельсон к командиру, который шел впереди, когда выводили Ясинского. — Командуйте.

Два бойца подняли карабины.

— Пли! — скомандовал комендант.

Сухо щелкнули два выстрела. Ясинский дернулся, согнулся и ничком повалился в снег. Под ним растеклось красное пятно.

Комендант подошел, носком сапога перевернул тело. Открытые глаза бургомистра недвижно уставились в небо, их уже начала затягивать пелена смерти.

— Готов, товарищ полковник, — доложил он Кацнельсону.

— Распорядитесь, чтобы закопали где-нибудь за городом, — равнодушно приказал Анатолий Анисимович, повернулся и ушел.

Адъютант тронул меня за плечо.

— Одним мерзавцем меньше стало… Ну что, пойдемте, товарищ артист? — и он первым направился к черному ходу.

Я шел за ним, размышляя, что так повлияло на события? Действительно ли мое появление в этом времени? Или же я много на себя беру?..

И только когда вернулся к своим, запоздало подумал, что завтра будет большой концерт, и надо подготовить репертуар серьезнее, чем мы исполняли до сих пор. Первый большой концерт нашей агитбригады. Первое серьезное испытание.