Глава 15

Девушки-связистки увели с собой Зою и Зинаиду Ованесовну. Нас пригласили в свою землянку летчики. Вова, как всегда счастливый, особенно, когда ему удавалось хорошо покушать, сразу уснул. Иосиф Самуилович что-то тихо бубнил себе под нос, беседуя сам с собой, но скоро тоже засопел.

Мне не спалось. Я развернул списки погибших, которые забрал у Зинаиды, начал читать.

«27 октября 1941 года. Архаров Василий Петрович. Старший лейтенант. Заместитель командира эскадрильи 193-го истребительного полка на самолете ЛаГГ-3 не вернулся с боевого задания в районе города Калинин», — прочел я и вспомнил, что читал уже эти списки — именно эти, летчики, погибшие и пропавшие без вести во время боев на Калининском фронте. В моем времени под этой строчкой была приписка: «Попал в плен. Освобожден после войны»…

Читал дальше: «27 октября 1941 года. Дубров Пётр Савич. Старший сержант. Стрелок-бомбардир 132-го скоростного бомбардировочного авиационного полка. Не вернулся на самолёте Пе-2 из боевого вылета по нанесению удара по переправе через реку Волга в городе Калинин», — и этот жив. Насколько помню, вернулся в полк…

Но не всем так везло. Хотя… язык не поворачивался назвать везением ни плен до сорок пятого года — до самой Победы, ни то, как человек, выпрыгнув из горящего самолета, приземлился на территории, занятой врагом и потом пробирался к своим.

Надеюсь, и Иванов, и Ахметов, вылетевший на втором самолете, вернутся сегодня живыми.

Я прочел список до конца: Рассадкин, Швидский, Фиттерман, Савин, Бут, Порпуро, Дубовой… Фамилии, много фамилий. И это только бои за Калинин. В этих списках каждая строка заканчивается либо «погиб при выполнении боевого задания», либо «не вернулся из боя».

Я вдруг вспомнил, как в моей прошлой жизни, в один из Дней Победы, когда давали концерт под городом Калинин, еще во времена СССР, я видел два обелиска. Даты рождения разные, а день смерти — сегодняшний. На обелисках таблички: «Ахметов Марат Ильясович» и «Иванов Сергей Архипович». Один геройски погиб, протаранив вражеский мессер, а второй посадил самолет, но не смог выбраться, сгорел заживо…

Сейчас уже работают похоронные команды. Предают земле тех, кого нашли, забирают личные медальоны… Адская работа…

Искать тех, кто пропал без вести начали в пятидесятые годы, а в шестидесятые образовалось целое движение поисковиков. Именно тогда в подобных списках начали появляться слова: «попал в плен», «был спасен партизанами», или «упал на занятую врагом территорию, был захвачен в плен и отправлен в концлагерь»…

Я не смог заснуть, вышел из землянки и сразу наткнулся на Зою. Она сидела у входа в свою землянку, метрах в десяти от того места, где я стоял. Девушка плакала. Тяжело, навзрыд. Я подошел ближе и тихо произнес:

— Зоя, ты простудишься. А еще лучше попробуй уснуть. Завтра будет долгий и, скорее всего, тяжелый день.

— Я сегодня, кажется, сделала глупость, — она подняла на меня заплаканные глаза. — Так скоропалительно не выходят замуж. Не знаю, что там щелкнуло в голове, но я не думала. А теперь я не откажусь, нечестно будет.

— Зоенька, а счастливыми люди так и становятся — не думая. Поступая согласно порыву, чувству, эмоциям. Не грызи себя поедом. Что-то мне подсказывает, что парня ты себе выбрала хорошего, и мужем он будет добрым.

— Тебе хорошо говорить, не тебе же его ждать. Вот вернется он… или не вернется… — и она снова заплакала.

Я присел рядом, обнял ее за плечи, начал слегка раскачиваться, будто убаюкивая.

— Вернется. Обязательно вернется, — прошептал я. — У них запас горючего маленький, больше часа вряд ли продлится полет.

— А тебе я, значит, совсем не нравилась никогда? — вдруг спросила она.

— Нравилась. Как сестренка, — я не стал ее обнадеживать. — Пойми ты, я был ранен, а у тебя работа такая — любить всех больных и сирых. Ты по-другому не можешь. Ну и прибавь мой… — тут я запнулся немного, подбирая слово. — Мой ребяческий вид… У тебя, скорее всего, сработал инстинкт к защите слабого. Но я не слабый, Зоя, совсем не слабый.

— Я иногда думаю, вернется ли та, прежняя жизнь? — прошептала девушка. — Порой кажется, что всегда будет так — взрывы, разрушения, раненые, убитые. Уже сейчас нет этому ни конца, ни края. Та жизнь кажется такой сказочной, как будто ее и не было вовсе.

— Все будет, Зоя. И платья красивые у тебя будут. И дом свой будет. И ребятишек орава. И твой Иванов вернется, а после войны он тебе покажет свой Север. Помнишь, с какой любовью он говорил о своем доме?..

Она кивнула.

Я уже хотел отправить ее спать, но раздался гул моторов, вспыхнули прожектора, освещая взлетную полосу. Мы с Зоей вскочили одновременно и побежали к группе техников, которые встречали самолеты.

Первым приземлился ЛаГГ Ахметова, изрешеченный пулями. Самолет одноместный, цельнодеревянный, буквально пропахал снежную кашу и завалился на бок. Фюзеляж, склеенный из дельта-древесины, был испещрен рваными пробоинами — следы от попаданий крупнокалиберным пулеметом, следы осколков.

Немцы в самом начале боев называли наши самолеты презрительно: «Рус фанер», но — только до тех пор, пока наши летчики не стали крошить превосходящие по техническим параметрам «Мессершиты» в капусту. Приноровившись, они использовали ЛаГГ-3 на все сто. Как перехватчик этот самолет показал себя очень хорошо. Большая скороподъемность давала возможность быстро перехватить врага, уничтожить и, не вступая в серьезную схватку, быстро вернуться на аэродром.

Когда мы подбежали, летчик уже сдвинул сдвижной фонарь, с усилием перевалившись через борт. Он сполз на крыло, а с него буквально упал на руки техникам. Лицо черное в свете фонарей, на щеке ссадина.

— Марат! Ранен⁈ — закричал кто-то из встречающих.

— Одна царапина! — ответил Ахметов, вскакивая на ноги. — Чепуха, — и утер кровь с щеки.

Потом повернулся, посмотрел на самолет.

— Братцы, так не бывает, — пробормотал он, разглядывая рваные пробоины на корпусе.

— Бежим, сейчас взорвется! — его подхватили под руки и потащили прочь от истерзанной машины. Я схватил Зою за рукав, мы отбежали на безопасное расстояние. Взрыв прогремел буквально через пару минут.

— Да, Ахметов, ты в рубашке родился, — воскликнул кто-то.

Послышался звук захлебывающегося от усилий мотора. Двигатель заходящего на посадку самолета работал с перебоями. Но самолет Иванова сел, остановившись буквально в нескольких метрах от горящего самолета Ахметова. Северянин спрыгнул на снег и быстро побежал к нашей группе.

— Маратка, ты как? Жив? — закричал он.

— Да живой я, живой, командир, все нормально, — ответил Ахметов.

— А я того мессера завалил, который тебя в упор расстреливал. Думал, ты все, — Иванов подбежал к ведомому, ощупал его, будто проверяя на наличие ранений.

— Так не бывает, — выдохнул он, повторив уже сказанную совсем недавно фразу.

Тут, заметив нас с Зоей среди встречающих, Иванов пробормотал:

— Артисты, вы то ли нам удачу приносите?..

Но сразу же отвлекся на напарника.

— Повоюем еще, командир, — пробормотал Ахметов и потерял сознание.

— Несите его в медсанбат. Он такую петлю заложил, когда уходил из-под обстрела, не знаю, как самолет не развалился, — Иванов помог техникам поднять напарника. — Такой вираж, такой вираж, что ух! Но как так можно, машина в сито, а его только поцарапало?

Техники уже потушили самолет Ахметова, собственно, там тушить уже нечего было и занялись самолетом Иванова. Только отправив напарника в медсанбат, Серега подошел к нам, остановился рядом и, шумно выдохнув, привлек к себе Зою.

— Думал пропущу первую брачную ночь, — сказал он, улыбнувшись.

— Нашел время шутить, — сердито ответила Зоя и обняла его. — Я ждала, — тихо прошептала она.

— Серега, а по отчеству тебя как? Уж не Архипович ли? — спросил я, вдруг вспомнив кое-что из своей прошлой жизни.

— Архипович, — ответил он, не оборачиваясь ко мне.

Они должны были погибнуть, сегодня до двенадцати часов ночи… Оба… И я должен был увидеть обелиски на их могилах…

Вот здесь я задумался. Обычно основная задача попаданца в прошлое — это самое прошлое изменить. Мне здесь что-то менять, с моим положением артиста погорелого театра, нет ни возможностей, ни причины. Да, я хочу прекратить войну, избавить советских людей от этого кошмара, но — не могу в силу независящих от меня обстоятельств. Сейчас любая моя попытка пробиться к руководству страны закончатся в лучшем случае сумасшедшим дом, а в худшем — расстрелом.

Но — история, как оказалось, меняется только благодаря моему присутствию? Эти двое остались живы, хотя должны были геройски погибнуть. Что там кто-то из знаменитых фантастов говорил про раздавленную в прошлом бабочку? А если, как в моем случае, бабочку наоборот, не дали раздавить?..

Да, Коля Шестаков, готовься, кажется, ты действительно становишься талисманом. Ты и твоя бригада «Огонек»…

Отметил, что думаю о себе как о другом человеке. Надо привыкать думать: «Я». Я — Николай Шестаков…

— Коль, ты чего? — услышал голос Зои.

Поднял глаза, выдавил из себя улыбку и сказал:

— Да что-то вырубаюсь, сплю на ходу. вы не обращайте на меня внимания…

Не стал мешать людям, вернулся в свою землянку. Летчики спали, Вова, естественно, тоже. На дальней от входа кровати посапывал Иосиф Самуилович. Крепкий сон — следствие нервных перегрузок. Не удивительно, столько всего произошло за последние два дня.

Я — не исключение. Лег и вырубился — вот буквально. Спал без снов, но когда проснулся от серии глухих ударов и рева моторов, было такое чувство, словно закрыл глаза — и тут же открыл их.

Я спрыгнул с кровати — в валенки, схватил полушубок и выбежал из землянки.

Но поздно. Бой был шумным, но коротким. Один бомбардировщик врага падал куда-то за лес, еще один рухнул недалеко от аэродрома.

Меня остановил какой-то штабной и сообщил:

— Товарищ артист, мы будем перебазироваться, срочно. А вы готовьтесь к отъезду. Ваша агитбригада отправляется в Калинин. Еще вчера сообщили, что добили остатки немцев, там выступите перед бойцами, — передал он новости и уже собрался уходить, но обернулся, подмигнул и тихо, даже как-то заговорщицки, сообщил:

— Сам первый просил! И вот еще что — ваш водитель уже прибыл из Москвы на вашем транспорте.

«Господи, еще бы знать, кто именно этот „Сам первый“? Даже мыслей никаких нет», — подумал я и пошел будить своих.

В землянке почему-то задержался у кровати Иосифа Самуиловича. Впервые подумал: «А сколько же ему лет?»…

Он выглядел и на шестьдесят, и на семьдесят, а то и на все восемьдесят. Но когда шутил, лицо его становилось молодым, глаза — яркими, а шутил он почти всегда. Но — будить надо, хотя и было желание дать старику выспаться. Я потряс его за плечо раз, другой — ноль реакции.

— Дядя Ёся, — позвал старого настройщика.

Не реагирует. Позвал еще раз — спит. Меня вдруг осенило. Я усмехнулся и совсем тихо произнес:

— Михал Михалыч из Москвы приехал…

Договорить не успел, еврей тут же вскинулся и затараторил:

— Таки с этой хорошей и надо было начинать подъем! Ты уже имел ум выяснить, привез он наш паек или нет? Столько времени хлеб пекли, сухари сушили. А тушенка? А шоколад? И таки спрашивается, для кого это все осталось? Я не хочу радовать ни коменданта, ни мышей, какие в его общежитии имеют таки курорт благодаря нашим сухарям!

Вову будить было проще, просто пихнул — и все. Тот сначала улыбнулся, потом открыл глаза, потом задал вопрос, ставший уже традиционным для него:

— Что, уже кушать пора?

— Пора, Вова.

Когда оглянулся, дяди Ёси уже в землянке не было.

С Вовой мы вышли буквально через пять минут. Один из летчиков, присутствовавших вчера на концерте, проводил нас в землянку, которую использовали под столовую.

За столами было оживленно. Обсуждали вчерашний и сегодняшний бои.

Вошел генерал Трифонов.

— Сидите, сидите, товарищи, — громко сказал он остальным.

Подсев к нам, спросил:

— А где ваша певица?

Я хотел ответить, что не пришла еще, но Зинаида Ованесовна вплыла в землянку с видом королевы. В принципе, она и есть королева — сцены. Я порой смотрел на нее и думал, как наша прима умудряется, не смотря на оперные габариты, быть такой грациозной?

Зинаида Ованесовна легко опустилась на скамью и, посмотрев прямо в глаза генералу Трифонову, спросила:

— Николай Константинович, что вы можете рассказать мне про моего сына? Есть какие-то новости?

— Есть. Но вот будут ли они для вас хорошими, я не знаю, — ответил генерал. — Ашот Казарян служил в четыреста восемьдесят четвертом полку. Этот полк входил во вторую резервную авиагруппу. Я лично не знал вашего сына, уважаемая Зинаида, сам до Калинского фронта командовал первой резервной группой. Что такое резервная группа, чтобы вы представляли? Это остатки разбитых частей. То есть, сборная группа, которой дают новую технику и бросают в бой. Я кое-что выяснил о вашем сыне, — здесь генерал замолчал, а Зинаида Ованесовна подалась вперед, с нетерпением ожидая новостей. — Вторая авиагруппа действовала в составе Ленинградского авиафронта. Это на север от нас. Новгородская область, север Тверской области, да Бологое — между Ленинградом и Москвой. Слышали наверняка?

Зинаида кивнула.

— Так что с моим Ашотиком? — выдохнула она.

— Он не вернулся на свой аэродром, но сведений о его гибели нет. Числится пропавшим без вести, — ответил генерал.

Мне показалось, он ожидал слез, горя, но Зинаида Ованесовна вдруг обрадовалась:

— Он жив! Никто не видел его мертвым, значит, он жив!

В этот момент ее лицо светилось такой надеждой, что ни один человек не посмел бы сказать: «Вряд ли». Мы, во всяком случае, никак не прокомментировали новости.

— Спасибо, товарищ генерал, спасибо! — радостно поблагодарила Трифонова певица.

— Завтракайте, товарищи артисты и вам пора в дорогу — в Калинин. Ехать недалеко, но с учетом того, что дороги плохие и местами забиты сгоревшей техникой, думаю, часа за три доберетесь. Я распоряжусь, чтобы вас сопроводили. Кстати, о вас там уже наслышаны, и ждут с нетерпением. Сам просил!

Да кто такой этот «Сам»?..

Не мог же Сталин прибыть в Калинин? Может быть, Рокосовский? Он принял личное участие в моей судьбе. В Москве, в госпитале он посоветовал Корзунову определить меня в агитбригаду. Или, «Сам» — это Жуков?..

Решил не ломать себе голову, быстро поел, встал, похлопал по плечу Вову, жестом попросив его следовать за мной.

Вернувшись в землянку, закинул на плечо аккордеон, взял в руку скрипку. Вова вышел следом, в обнимку с тамтамами и двумя вещмешками на плече. К нашему грузовичку подошли в самый разгар скандала. Дядя Ёся стоял в кузове нашего ЗИСа, и потрясал полупустым мешком.

— Таки что ты мне делаешь нервы? — говорил он громко, быстро, почти без пауз. — Я тебе говорю, что не хватает сухарей, всего пол ящика тушенки, и несколько плиток шоколада вместо целого мешка. Куда таки все растворилось? — возмущался Иосиф Самуилович.

— Куда-куда, да куда бы не дел, а на дело, — отмахивался от назойливого еврея шофер.

— Таки Михаил Михайлович, как вы мне объясните такой вопиющий перерасход наших пайков7 — не отставал дядя Ёся.

Он спрыгнул и подбежал к Михалычу, подергав того за полу меховой куртки.

Михалыч со злостью захлопнул капот, спрыгнул на землю, и навис над низкорослым евреем.

— Что я тебе объясню? — заорал он. — Что после немцев все в руинах? Что в остатков домов остатки семей? Что дети чудом выжили и голодные? Да ты скажи спасибо, что я хоть что-то привез. Вообще бы все раздал и не хватило бы.

Иосиф Самуилович посмотрел на перекошенное лицо Михалыча, на его сжатые кулаки и вдруг, шагнув к нему, погладил нашего водилу по рукаву.

— Так это ж дело совсем другого рода, — еврей выпустил мешок из рук, вскинул ладони так, будто обращался к самому Господу Богу. — С этого и надо было начинать! Отдать часть нашего избытка — это прямой путь получить еще больше избытка. Думаю, в Калинине кто-то из моих родственников обязательно найдется, — и он стал шептать, загибая пальцы, видимо, вспоминал степень родства со всем воюющими на Калинском фронте.

Я не ошибся. Буквально через минуту Иосиф Самуилович радостно воскликнул:

— Таки да! Кацнельсон, троюродный брат жены племянника двоюродной тетки Изи Рабиновича. А Натан Кацнельсон… то есть Анатолий — он начальник штаба фронта. А его таки любимый брат Илья — начальник тыла Калининского фронта. Разве ж они оставят голодным своего любимого родственника и его друзей?

Я только покачал головой: все люди — братья… И братья нашего дяди Ёси, кажется.

Вова уже загрузил инструменты в кузов. Поднял и посадил в кабину Зинаиду Ованесовну. Влез сам и подал руку мне. Иосиф Самуилович спрыгнул, поспешив занять место рядом с водителем. Мы ждали только Зою.

Она появилась через минуту, за руку с Серегой Ивановым. Оба светились счастьем.

— Ты пиши мне, Зоенька. И жди, — и летчик поцеловал жену в губы.

— Я дождусь, — ответила она. — Ты только возвращайся из полетов. Каждый раз возвращайся!