Глава 14

Мы сидели на металлических лавках вдоль стен. Самолет «Дуглас», американский, полученный по ленд-лизу, был плохо приспособлен для перевозки пассажиров. Но для санитарной авиации в самый раз. Надо было забрать раненых на аэродроме под Калининым, и с оказией доставили генерала Трифонова и нас. Два двигателя гудели довольно громко, но разговаривать можно было. Зоя иногда оглядывалась, смотрела в иллюминатор. Для этого ей приходилось выворачивать и спину, и шею. Но — гимнастка, для нее проблемы не было. Когда так же попыталась посмотреть Зинаида Ованесовна, она крикнула и схватилась за шею.

— Таки прострел, дорогая? — тут же вскинулся Иосиф Самуилович. — Надо замок сделать, вот так!

И он ловко сцепил руки за спиной — одну сверху, другую снизу.

— Что вы говорите, я со своей фигурой так никогда не смогу, — простонала Зинаида.

Один из медиков, сидящих на скамье у другого борта, встал, стараясь держаться за поручни, подошел к нашей приме, осторожно взял ее за голову и как-то неуловимо повернул.

— Не благодарите, — улыбнулся врач. — И постарайтесь больше так резко не поворачиваться.

— Совсем не болит, — певица улыбнулась. — У вас руки волшебные!

Врач усмехнулся и, сложив руки на груди, задремал. Хотя — как можно спать на жесткой скамье в условиях дикой тряски низко летящего самолета, я не представлял.

— А что эта женщина из Главреперткома к тебе привязалась? — вдруг спросила Зоя.

— Таки, а что? Вот, например, я недавно с одним своим родственником разговаривал, — ответил вместо меня Иосиф Самуилович, — таки он мне сказал, сколько стоит написать песню для войны. Сигизмунд Кац, внучатый племянник дяди Изи, моего троюродного деверя… — не знаю, наверное у меня глаза были как чайные блюдца размером, я в уме попытался вычислить степень родства. Но Иосиф Самуилович, заметив мое удивление и растерянность остальных, снизошел до объяснения:

— Не берите в голову, я уже говорил, что ваша большая Москва — это одна наша маленькая Одесса.

— А Подмосковье — Бердичев? — ухмыльнулся я.

— Таки за Бердичев я ничего не скажу. Был там проездом и слышал, что Бердичев и таки ЖмЭринка имеют большие претензии за Нью-Йорк. Намекают на что-то таки. Там у меня родственников нет. Но может быть и есть, если покопаться, но кому надо делать себе нервы?

— Так что с Сигизмундом Кацем? — напомнил ему, возвращая разговор в прежнее русло.

— О, это очень хороший композитор! Да он же у нас в консерватории учился, в тридцать седьмом году окончил. Коля, ты его, возможно, и видел, он как-то приходил ко мне. Таки что недавно рассказывал своему дяде Ёсе? Хорошие у него песни. «Два Максима» — тоже надо будет включить в репертуар. «Дай руку товарищ далекий» — тоже песня греет душу. Таки что я имею сказать? Это для души написано. А есть таки халтура. То есть ему дают заказ, оплачивают авансом гонорар. А это, таки, хорошие деньги. Страшно подумать, пятьсот рублей за песню! А за цикл из семи песен который надо сделать за три месяца… но он сделает их за месяц… таки ему три тысячи рублей заплатили в музфонде союза композиторов. Я имел разговор чтобы тебя приняли туда. Но ой-вэй, что там началось, что началось!.. Хотя они за твои песни тебе должны были дать зарплату, но дают пока только паек. А ведь за твои песни кто-то отчитывается, смею заметить.

— Ой! — пискнула Зоя. — Я таких денег даже представить не могу!

— Так это ж член союза композиторов! Он такие деньги не представляет, он их зарабатывает. Таки что имею сказать? Нехорошо, конечно, считать чужие деньги, но таки наши поэты и композиторы очень хорошо зарабатывают во время войны, — и дядя Ёся со значением поднял брови.

У меня невольно вырвалось:

— Так всегда, кому война, а кому мать родна… Та же тетка в коричневом… Женщины на фронт идут. Совсем девчонки, как ты, Зоя. И те, кто в матери или даже бабушки нам годятся. А попробуй такую вот грымзу, из Главреперткома, выгнать на фронт?.. Да ладно, тема какая-то неприятная, — и я, сев боком, повернулся к иллюминатору.

Внизу была обезображенные воронками поля, брошенная немецкая техника. Мы пролетели над колонной сожженных немецких автомобилей.

Заметил, что напеваю под нос:

— Будешь ты стрелком-радистом, а в душе пилот. Будешь ты летать со свистом задом наперед…

Быстро достал лист бумаги и записал:

Не думаю, что спою эту песню на концерте. Не буду бередить душу бойцам.

В годы войны эта незатейливая песенка была очень популярной. Штурмовик Ил-2 выпускался в одноместном и двухместном вариантах. Отличная машина, но совершенно незащищённая сзади, слишком уязвимая для немецких истребителей.

Самолет года с сорок второго или сорок третьего стали выпускать двухместным, с кабиной для стрелка. Началась подготовка воздушных стрелков, которым предстояло занять места в экипажах «Илов». Выживаемость Ил-2 зависела во многом от мастерства стрелка. При этом его кабина из-за особенностей конструкции была защищена хуже, чем кабина пилота. И потери среди стрелков были куда большими, чем среди лётчиков. Но был еще один момент: стрелку было невозможно, или очень сложно выпрыгнуть с парашютом — тоже в силу конструктивных особенностей стрелковой кабины ИЛ-2.

«Хроника пикирующего бомбардировщика» — этот фильм в шестьдесят седьмом году прогремел на всю страну. И строчка из песни известна всем и каждому. Но я когда-то озадачился и нашел полный текст песни. Признаться, был изрядно удивлен тем, что оказывается, это частушки, написанные во время войны. И пели их на мотив «Казачей колыбельной» Михаила Лермонтова. Но вот год выпуска двухместного ИЛ-2 я точно не помню. И здесь-то рисковать не буду.

Все знают эти строчки из песни, а слова песни — единицы. Я читал, что время войны на одного погибшего летчика приходилось семь убитых стрелков-радистов…

Приземлились мы на полевом аэродроме. К нам сразу же подбежали техники: все-таки прилетел командующий авиацией фронта. Тут же появился адъютант, начал что-то докладывать — тихо, но быстро.

— Стойте, ребята! — воскликнул генерал Трифонов. — Я же вам артистов привез! Хороших артистов. А ну-ка быстро их накормить, напоить и определить. Время к вечеру, уже темнеет.

И пошел с летного поля в штаб, в сопровождении все так же докладывающего адъютанта.

Мы хотели выгрузить инструменты, но нас буквально, как говорится, взяли «под белы рученьки»:

— Товарищи артисты, ваши вещи будут доставлены. Пойдемте ужинать.

Нас проводили к землянке.

— Вы уж простите, принимаем вас в таких условиях. Но — куда деваться, приходится закапываться в землю, — сказал один из сопровождающих, низкорослый техник с приветливым, открытым лицом.

Послышался звук, напоминающий звук работающей бензопилы — высокий, режущий уши.

— Товарищи артисты, в сторону, в сторону! Рама летит, — и, заметив наши непонимающие взгляды, пояснил:

— Немецкий разведчик. Давайте скорее, сюда, за маскировочную сетку!

Тут же гул. С нашего места было видно, как взлетели два истребителя.

— Ну сейчас догонят, наваляют ему! — воскликнул техник.

Звуки воздушного боя стали удаляться.

Землянка, в которой находилась столовая, была большой, крыша в три наката, стены обшиты деревом. Мы прошли внутрь и оказались в окружении летчиков, техников и связистов. Сразу посыпались вопросы:

— Как там Москва?..

— Что слышно о наступлении?..

— Что на фронтах?..

Пока мы отвечали на вопросы, девушки-связистки взяли в оборот Вову. К тому времени, как я уселся за стол, наш Вова уже наворачивал вторую порцию каши.

— Садитесь, товарищи артисты! — это сказал тот техник, который привел нас в землянку. — Так, девчоночки, нам велели накормить и напоить гостей.

Перед нами появились тарелки, ложки, тут же запахло чаем — настоящим. И уж совсем удивился, когда увидел масло.

— Летный паек, — пояснил кто-то, заметив мой удивленный взгляд. — Вас велено на летное довольствие поставить.

Разговоры за столом постепенно смолкли. Слышался только стук ложек по металлическим мискам. Разговоры начались за чаем. Я заметил, как нашу Зою буквально «клеит» молодой боец, красивый, синеглазый щатен с гусарскими усиками. Зоя смущалась, отвечала что-то тихо, потом и вовсе пересела поближе ко мне.

Вошел генерал Трифонов и сразу направился к Зинаиде Ованесовне.

— Вот списки, — сказал он, положив на стол несколько листов бумаги. — Здесь все, кто погиб в бою, кто пропал без вести. Не хочу быть тем, кто принесет вам плохие новости, но надеюсь, что ваш сын жив.

Я придвинулся к нашей приме и заглянул в списки. Один лист, второй, третий, четвёртый…

— Можно мне взять ненадолго? — попросил генерала. — После концерта верну.

— Конечно, — кивнул он.

— Здесь списки только пропавших и погибших с семнадцатого октября. А мой Ашотик пропал двадцать второго сентября, — заметила Зинаида Ованесовна, но глазами продолжала читать имена, фамилии, обстоятельства смерти или взятия в плен.

Зоя еще раз пересела от жгучего «гусара», на этот раз к Иосифу Самуиловичу. Летчик тоже переместился за ней.

Наш дядя Ёся — это нечто! Прекрасно понимая ситуацию, он сразу «пошутил»:

— Таки вы имеете жениться на нашей девочке?

Спросил в лоб, чем, надо сказать, смутил больше Зою, чем «орла» в лётной форме. Парень… хотя, какой парень, ему лет двадцать пять — по нынешним временам это уже взрослый мужчина. Сейчас вообще взрослеют рано — сразу, как наденут военную форму…

Он рассмеялся и так открыто, бесшабашно выкрикнул:

— А хоть и жениться! — и тут же к Зое:

— Пойдешь за меня?

Зоя посмотрела в мою сторону, с вызовом и, не дождавшись моей реакции, вдруг ответила:

— А пойду! Тебя как зовут?

— Серега я, Иванов! Из Холмогор, — ответил летчик. — Земляк Ломоносова, между прочим!

Генерал вздохнул и по-доброму заметил:

— Вроде северный парень, почти из тундры. Помор, наверное? А кровь горячая, как будто откуда-то с Кавказа. Но — ты летчик, ты ас, как нужно мессера завалить, так это, — он посмотрел на пунцовую «невесту» — это к Сереге. Как на разведку слетать, это тоже к Сереге. Транспортник сопроводить — тоже к нему. Его в эскадрилье любят, и я к награде уже представил. Так что, молодые люди, как говорится, совет да любовь, но вам надо к политруку, написать заявление, я заверю подписи. Политрук даст справки, что у вас нет заключенного брака. Потом документы отправят в тыл, и в ЗАГСе зарегистрируют брак, — он улыбнулся. — вот и совместим ваш концерт со свадьбой!

Парень поднялся, протянул Зое руку. Они вышли из землянки, а у меня почему-то заныло сердце. Я вспомнил фильм «В бой идут одни старики», и две могилы влюбленных — в один день, рядом…

— Ой-вэй, таки мама говорила мне: «Ёся, я когда тебя рожала, сначала язык вышел, а потом остальной ты». Надо было этот язык таки оторвать, — он покачал головой.

— Ничего удивительного, Зоенька — она молодая, а здесь смерть кругом. Вот так погибнет от шальной пули или от взрыва снаряда, а она ведь ни разу не целовалась, — и Зинаида Ованесовна вздохнула. — Я своему Ашотику тоже говорила, женись мол, уже даже невесту присмотрели — хорошая девушка. А тут война. И он воевать пошел, и она тоже…

Я мужик, мне до хренища лет, но сейчас едва сдерживался — прошибало на слезы.

А вокруг сидели в основном зеленые сержанты, закончившие ускоренные курсы летной подготовки. Техники постарше, но в основном состав авиационного полка, где нам предстояло дать концерт, был не старше двадцати пяти — тридцати лет.

— Ну что, начнем? — я взял скрипку, положил рядом с собой на стол, и расправил лист со списком погибших.

— Я хотел прочесть несколько имен из этого списка, но у летчиков плохая примета — поминать перед боем погибших. И перед боем нужен смех. А смеяться надо над врагом!

— Таки это моя территория — смеяться над другими, — тут же выступил вперед Иосиф Самуилович. — Таки что имею рассказать? Если вы хотите, чтобы беда ушла — посмейтесь над ней! — в землянке зааплодировали. — Немецкая крестьянка, таки совсем неграмотная старушка, спрашивает, с кем воюет Гитлер? Ей показывают глобус, показывают территорию Советского Союза. Она спрашивает: «А еще с кем?». Ей на глобусе показывают другие страны: Польшу, Англию, Америку. Старушка удивленно спрашивает: «А где наша Германия?». Собеседник тыкает пальчиком в ма-а-аленькое пятнышко на карте. Таки что вы думаете? Старушка надолго замолкает, крутит глобус, рассматривает. А потом спрашивает: «А у Гитлера есть глобус?»…

Тишина была ответом на это выступление. Но потом кто-то воскликнул:

— Мужики, а может, у него правда глобуса нет? — и зал грохнул.

— Таки я продолжу? — полувопросительно, полуутврдительно произнес Иосиф Самуилович.

— Давай! Продолжай! — кричали со своих мест летчики.

Гитлер со своим советником стоят на крыше башни. Гитлер говорит: «Что бы мне такого хорошего сделать для народа?»… — тут он выдержал паузу, зрители тоже затаили дыхание, ожидая развязки. — Таки прыгни вниз, — отвечает ему советник.

Снова аплодисменты, смех. Я решил поддержать тему:

— Вот на аэродроме в Тушино я рассказывал летчикам санитарной авиации про моряков. А вам я расскажу про работников нашей железной дороги… — и я рассказал знаменитый фельетон Задорнова — про девятый вагон.

Когда дошел до слов: «Железнодорожные рабочие тоже умели считать. Они знали, что девятый вагон — это тот, который после восьмого, а не перед десятым», народ уже лежал на столах от смеха.

— Эх, хорошо было до войны… — вдруг произнес кто-то задумчиво и смех стих. — И ведь не понимали тогда, как мы хорошо, оказывается, жили… Я бы сейчас дров бы уже нарубил, скотине корму задал, баньку бы растопил… А жена бы блинов напекла… У нас, В Сибири зимой хорошо, да без бани никуда.

Дядя Ёся тут же подхватился:

— Таки и на войне без бани никуда! Наш Вова вам сейчас расскажет…

Вова вышел вперед, слегка расставил ноги, скосолапив их, и, покачивая руками, начал:

— Иду себе такой, никого не трогаю… Не, а я после бани — морда красная…

Нужно было закончить на лирической ноте, но тут в землянке появился Серега Иванов, он держал за руку Зою, которая так и старалась спрятаться за его спину.

— Товарищи, можете поздравить! Мы с Зоей расписались! Ну — почти. Документы завтра отправят в Москву.

Поздравления, крики «Ура!», и я вдруг — не знаю, что уж меня прошибло — заиграл на аккордеоне «Увезу тебя я в тундру». Может, потому, что эта песня чаще других звучала на нашей с Валентиной свадьбе?

— Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам,

Белой шкурою медвежьей брошу их к твоим ногам.

По хрустящему морозу поспешим на край земли —

И среди сугробов дымных затеряемся вдали…

Тут включился Вова с барабанами. Он взял манеру последнее время, когда я играю, подойти, подержаться рукой за мой аккордеон и так сосредоточенно, так серьезно кивнуть: «Мол, понял». Припев пели уже под его барабаны, и скрипку дяди Ёси. Хотя мне казалось, что он умеет играть на всех инструментах без исключения, скрипку Иосиф Самуилович все-таки любил больше.

— Зойка, да это про меня песня! Я весь Север тебе подарю! Ты посмотришь, как у нас красиво! — почти выкрикнул счастливый жених, подхватил на руки невесту и закружил. А я пел дальше:

Второй припев уже поддерживали не только Зинаида Ованесовна, но и летчики в зале. Я спел третий куплет:

— Я тебя никогда не разлюблю, — вдруг очень серьезно произнесла девушка, глядя на Серегу Иванова. — Ты только возвращайся всегда с вылетов.

Распахнулась дверь землянки, заглянул дежурный и выкрикнул:

— Иванов! Ахметов! — срочный вылет.